Луиджи Пульчи - Лоренцо Медичи и поэты его круга. Избранные стихотворения и поэмы стр 16.

На третьего взгляни, идет в сторонке:
Столь жирный не уместится в гурьбе,
В искусстве нашем он умелец тонкий.

Стеккуто оный, ничего себе!
Так пьет он в "Драгончино", что могу я
Едва ли описать, скажу тебе.

Наклюкавшись, тотчас на боковую,
Храп у него такой, такая вонь,
Не выдержишь, ну право, ни в какую.

Ещё всегда потеет, словно конь".

Капитоло IV

Всё на Стеккуто я смотрел, обжору,
Когда мой вождь: "Коль не обгоним их,
То к шапочному мы придем разбору".

Я подождать просил его в тот миг,
И просьбы так подействовали, к чуду,
Что слышал он приказ в словах моих.

Сказал он: "Я не против, жду покуда.
Но чем скорей отпустишь ты меня,
Тем больше я тебе обязан буду".

"Коль тяжко промедленье, – молвил я, -
То ты ничем не будешь мне обязан.
О толстяке велась уж речь твоя".

И после шедший сбоку им указан,
Он великана мне напоминал,
На муле ехал, весь как будто связан.

Я с удивленьем на него взирал -
Мессером Пьеро издали казался,
Но Бельфраделло после в нем узнал.

Спросил я: "Бартоло, ты б мне признался,
Нелепо так скакать какой резон,
Почто он к остальным не приравнялся?

"Наверно, потому, что носит он
Столь длинные одежды, видно сразу:
Не вместится в идущий легион;

Иль потому, что сумка до отказа,
Иль потому, что отроду лентяй,
Иль потому, что у него проказа.

По виду, важных дум в нем через край,
Но ты не верь, на эту мнимость глядя,
Он глупое созданье, так и знай.

Он пьет как царь, всё время при параде,
И пьют, пожалуй, элегантно столь
Лишь в папской курии, не в нашем граде.

И всё же так идти ему позволь,
С ним не захочешь и водиться даже,
Узнав, что он глупец и полный ноль.

Вон видишь, тот, в грязи, как будто в саже,
Разжирей, как болван на карнавал?
Прославленный почтарь твой, дель Бантаджо.

Таверна у него, но в ней развал:
К исходу года осушит глотками
Запас тот, что на всех приберегал.

И то же в "Обезьяне", "Фиге", "Яме":
Мальвазии невиданный расход,
И также в "Кандиотто" временами.

Когда пакет с письмом порой придет,
Что ражими торговцами доставлен,
Пьет с ними он за адресата счет.

А вот смотри, шатается, подавлен,
Чуть позади зигзагом правит шаг
Тот, кто как истый пьяница прославлен -

Стефано-маклер; сразу вдрызг мастак
Напиться он, и во мгновенье ока;
В пруду и рыбка не проворна так.

И не иначе: как взойдет с востока
Светило дня, лучами озарив
Весь мир наш и привольно, и широко,

Так он уж пьет, расслаблен и ленив;
Когда ж садится солнце, возле кружки
Лежит как хлам, не мертв, но и не жив.

Вон трое в предвкушении пирушки
Бегут за ним". – "Отколь? – "Из Погребка!
Как свиньи, что кидаются к кормушке.

Родные братья, не узнать пока!
Один что сойка, что сороки двое,
И пьют как их отец, наверняка.

Когда за стол они садятся трое,
Учтивее не встретишь ты людей,
И дивно красноречие такое.

Матвей Стьяттезе – тот, кто всех худей,
Покажется, что с виду он усталый,
Но это всё обман, уразумей;

Тот, кто из ямы вылезает, вялый,
Соломинкой не сдержан никакой -
Толстяк мессер Паголь, питух бывалый.

И каждый мучим жаждою такой,
Что осушили б всё, как супостаты,
На засуху обрекши мир земной.

А третий с ними – грамотей завзятый,
Он в теологии на высоте,
Стал доктором, ведь помогли ребята.

В мученьях обретал познанья те,
Спасителю тем самым подражая,
Который "Жажду!" молвил на кресте;

Нам сердце будто надвое взрывая,
Порой он проповедует, своим
Тяжелым шагом через боль ступая.

Он ест и пьет подобно тем двоим,
В его цитатах Августин Блаженный
Цветет, как и Святой Иероним.

Знаток латинян, греков совершенный,
Он ведает, как ширится внутри
Телячий жир, как пить вино, отменно.

Бригадка, хоть вспотела, посмотри,
Свои изрядно глотки просушила,
Спасет литровка лишь, а то и три.

Все вялые идут, угасла сила,
Но знают, что лекарство обретут
И из горла загасят бед горнило.

Пускай же с Божьей милостью идут".

Капитоло V

Как зоркий ястреб на охоте птичьей
Бросает с неба взор на резвых псов,
Что кинулись за сбитой им добычей,

Так вождь на них смотрел и был готов
Процессию нагнать, откинув бремя
Всех объяснений и докучных слов.
Сказал он: "Друг, летит нещадно время.
Глоток едва ли тот урвет себе,
Кто не примчится во время со всеми.

Коль каждого решусь назвать в гурьбе,
То стану я болтать как балаболка,
И дня не хватит, я скажу тебе.

Вон вижу: сер Настаджо, волей долга
Тебе его успею показать,
Но как назло он ходит слишком долго.

Эй, сер Настаджо, времени не трать!"
Услышав, тот приблизился со смехом
И к Бартоло: "Что хочешь ты сказать?"

"Ах, сер Настаджо, ты своим неспехом
Убьешь меня, поведай кой-о-ком".
И увенчалась просьба та успехом.

Сдержал я нетерпение с трудом
И молвил: "Сер Настаджо, я тут новый
И мало с кем в толпе еще знаком".

И тот в ответ: "Отрады, право слово,
Нет большей для души моей простой,
Чем счастье удовольствовать другого.

Как вышел за предел я городской,
Так рассчитал дорожки все прямые
И здесь могу беседовать с тобой".

Пока он рек, увидел впереди я
Две башни, кои двигались; теперь
Я понял, что не знаю, кто такие.

И, обернувшись: "О, удостоверь, -
Вождя я вопросил в недоуменьи, -
То человек идет иль некий зверь?"
И вождь на это: "Брось свое сомненье,
Хотя и рослы свыше всяких мер,
Всё ни к чему здесь будет опасенье.

Тот, кто рябой, зовется Уливьер,
Другой же Аполлон твой Бальдовино;
Разнятся ростом, пьют же всем в пример".

Когда второй приблизился детина,
Мой вождь ему: "О милый Аполлон,
Остановись, помедлить есть причина!

Моей перечить просьбе не резон!"
Тот нам промямлил что-то заикаясь,
Не разобрали то ни я, ни он.

Пока смотрел на них я, развлекаясь,
Обильно харкнул первый баламут,
Так звучно, что доселе слышу, каюсь.

И вождь мой: "Видишь, сколь скопилось тут
Великой жажды; какова ж блевота,
Когда они сполна в себя зальют!

Не пустяки, а памятное что-то,
Смеяться чтоб над ними иль болтать,
Не трать же времени". Но мне охота,

Читатель, об одном тебе сказать,
И не дивись, мала моя отвага,
И, верно, было б лучше промолчать.

Как встарь, когда сошла на землю влага
Плевком громадным на эмаль песка,
С водою жар сопрягся, и на благо

Верховной силой, шедшей свысока,
Лягушка зародилась в той водице,
Так вот теперь явилась из плевка.
К нам обернулся Уливьер и сице
Промолвил: "Мне б нутро ополоснуть,
Чтоб булькало слышнее". "Ох, тупица!"

Две тени те, помедлив с нами чуть,
Возобновили шаг свой великаний,
Исчезнув с глаз как молнье не блеснуть.

Тут вождь мой указал мне взмахом длани
Другого, что был в кляксах от чернил.
"Нотариус, – спросил я, – друг писаний?"

"Нотариус, – Настаджо подтвердил, -
А что он, коль исправно подкрепится,
Не будет пьян, я б споры не водил.

Нотариальный акт им сотворится,
Какому Киприан иль Россо рад,
Хоть смыслом здравым там не пахнет, мнится".

Позвав, расцеловав его двукрат,
Промолвил вождь: "О сер мой Доменико,
Как мыши – сыр, так ты мне дорог, брат.

Держать тебя не стану, поелику
Идти поспешней жаждешь и быстрей,
А этой речью сбит ты с панталыку".

И, не ответив, удалился сей.
Вот пятеро как воедино слиты,
Один известен "тихостью" речей.

Как свиньи, кои с пастбища к корыту
Бегут, чтоб мешку жадно похлебать,
Так те спешили к цели деловито.

Как только к нам приблизились все пять,
Один промолвил: "Бог да будет с вами!"
Вождь крепко поспешил его обнять.
Уж прочие подобными словами
Хотели нас приветствовать, но тот
Опередил всех красными речами.

И сер мне, от смешка прикрывши рот,
Шепнул на ухо: "Это Строццо смелый,
Болтал еще в утробе, словоплет.

Скорее скажет "голова без тела",
Где б надо "срубленная голова",
И спорить с ним – бессмысленное дело.

Обычно вздорны все его слова,
А выпьет – складно вяжет он глаголы,
Признаюсь, что молва о том права.

Глядишь-глядишь, русло благой Терцоллы,
Пока он будет пить и говорить,
Иссохнет, как в июле суходолы.

А тот, кто мчится обок во всю прыть,
Не скажешь: "выпьет", скажешь: "в миг единый
Всё залпом поспешит в нутро залить",

Среди гуляк он прозван Белландино;
Вот Читто, Торнаквинчи и Паккин
Идут навстречу бравому Джунтино.

Закал у всей компании один:
Вдрызг вечно пьяны, только заявляют,
Что знают средство ото всех кручин.

Между собою споры затевают,
Но вот судья, что примиряет всех,
Хоть и не в меру горячи бывают.

И мне не удивителен твой смех", -
Так вождь мне. После ж: "Ну пора, до встречи!"
Оратор молвил и пустился в спех.
И я, и вождь, как бы лишившись речи,
Держали нить беседы что есть сил,
Как будто были там, где недалече

Свергает воды величавый Нил.