Болеслав Лесьмян - Запоздалое признание стр 11.

Оглянулась на дорогу, за дорогой – хмарь сплошная.
"Лишь тебе, червячине, в целом свете нужна я!"

Ей постель была – из дерна, подголовье – из булыжка.
Разроняла слезинки – все, что было добришка.

"Ну – ласкай же! Без пощады! Вся твоя – твоя приблуда!
Не затем я в чащобе, чтобы выйти отсюда…"

Ветерок трепал ей плечи, перескакивал на горло.
Обмирала Ядвига, червя счастьем расперло.

Морду властил и воблазнил в эти груди, будто груши,
Аж Ядвига обмякла и стенала все глуше.

Кровь ее в ушах заныла погребальным дальним звоном:
Это смерть ворохнулась в существе обреченном.

"Я не тот, кто сторонится с хворой кровушкой любавы:
Мне сгодится, сгодится даже остов трухлявый!"

Доласкался, дозмеился самых косточек до недра -
Никого не голубил так несыто и щедро!

Не дознаться, что за шумы в ту минуту отшумели, -
Но скелет испростался, белым-белый, как в меле!

И по-майскому свежели чаща, роща и расстанок:
Дело делалось в мае – вот и всех-то приманок.

А в лесу толокся ветер, хрущевел промежду сучьев -
И скелетина вспряла, кулаки закорючив.

"Где же, червь, мой путь на небо – что обещан, что дарован?"
Тот же глянул – и только: не нашел, видно, слов он.

"Молви, знает ли Всевышний про житье горчей полыни?
И на небе Он есть ли – или нету в помине?"

Тот усищами подергал, принюхнулся к белу свету -
И вильнулся, что нету, ибо попросту – нету!

И ко сну, который вечен, примостив щеку несмело,
Заглянула в загробье, там же – небыть кишела!

Там же – падально зияло все от высей до подмостий!
И ощеренным плясом понеслись ее кости…

Шмыгоньи Явронь

В колпаке-невидимке был Шмыгонь-кромешник,
Когда к Явроню вкрался – да прямо в черешник.

Возле пасеки – Явронь, при лучшем наряде.
"Это кто там бестелый шурует во саде?

Слышу топот отважный, а вора – не вижу.
Воплотись и открой мне – кого ненавижу!.."

"Кто неведомый враг, ты по голосу вызнай:
Моему преступленью ты стал укоризной!

Ибо – в улье мои ты запрятал провины,
А в другом – держишь душу убитой дивчины.

И без них во дворце я не счастлив ни часу,
Ты отдай их, отдай – злодеянья украсу!.."

"Это ты – чужекрад, огудала-хмурила!
Не тебя, а меня эта девка любила…

И едва углядела меня средь черешен -
Ты уже подоспел, на расправу поспешен!

Ты убил ее в яре – стократы убивый -
И на ней свое имя ты выгрыз – крапивой!

Оторвал ты девице и губу, и руку!
Я девицу нашел. – Значит, мука – за муку!"

И крестом осенил себя свято-пресвято -
И зашарил мечом, чтоб найти супостата.

Издевается враг: "Позабавимся в прятки!
Может, хочешь присядки, а может – покатки?..

Ну а я – не люблю я бесчестную травлю,
Потому свой клинок – твоему я подставлю!.."

И мечи размахнули в воинственном взмете.
Там один был из плоти, другой – не из плоти.

И сцепились вплотную – сплелись без разнима.
Но из двух – лишь один ратоборствовал зримо.

Морок смерти к обоим на цыпочках прядал,
Но лишь только один было видно – как падал.

И когда уже солнышко робко утрело,
Наконец провиднелось то темное дело.

Провиднелись два трупа – и рядом два улья -
И колпак-невидимка, подглядчик разгулья!..

Смеркун

В можжевеловых тенях дремала враскидку,
А из лесу Смеркун – да учуял сновидку.

Золотые жуки излупились из грезы
И в косматую грудь залегли, как занозы.

И глядел на пустоты – он знал наизусть их -
На кусты – на нее – на безбытье в закустьях.

И жаднелись в мозгу ядовитые смуты,
И подполз – в белизну ее хищно всмехнутый.

Смрадным духом уткнулся в ее опояску:
"Или смерть – или ласка!.." – И выбрала – ласку!

И в далеком во саде, в его семигущах -
Были взмахи ладоней, к небытью плывущих.

И жалели друг друга – в морщинном заломе;
И дождило в саду – и дождило во дреме.

И сплетались в молитве, суставы корявя,
И хотели из морока вырваться к яви.

Но порой тяготились их собственным весом,
Если слишком уж бурно ласкалось – под лесом.

Снигробок

Он лазурно глядел, как леса пожелтели,
Оттого что глодала их несметь упырья, -
И взблеснул золотым – из замирья в замирье -
И воснулся в страну полудуш-полутелий.

Полюбил на раздолье ту мглу-неберушку,
Ту, что навзничь – поет, на коленях – мертвится,
А порою – стройнеет, подобно девице,
Потерявшей судьбу, как теряют игрушку.

"Завязила я душу в сиреневой ветке,
Я цветам подарю – лишь сырую дождину…
Полюби меня с тем, что усопшие предки
Омрачили мой век – но без этого сгину!"

И ответил он ей: "Нам безбытье в подмогу!
Ибо чище отрада – в ничейной отраде.
И слезинкой своей ты приближена к Богу:
Так приди – и рази в обоснившемся саде!" -

И – разила в уста, и менялась – обличьем -
Недоснулые чары, пугливая сказка;
И влюбленно приластился к дымкам девичьим,
Где и смерть ворожит, и гадается ласка.

И привык он к безмерью, прижился к объятью
Золотистых темнот и лазурных захмарок -
И он умер, послушный тому внебовзятью,
Что от траурной ленты досталось в подарок.

И, скитаясь в древах, доскитался до гроба.
Тени всех отошедших – по-нищему серы -
Закопали Снигробка для вечной неверы
Во всех ямах огулом и в каждой – особо.

Мгла в могилу бросала небесные блестки,
И весь мир, уже было содеявшись ложью,
Захотел перейти на иные подмостки,
В обновленные нети, к другому ничтожью.

И хотя был припутан к молочным туманам,
Потрясал обессмысленных судеб вериги
И поржавленным снился себе шарабаном,
Колесящим в нутре у затрепанной книги.

Корчма

Между небом и пеклом, где в морок неезжий
Божий дух норовит заноситься пореже,
Есть корчма, в коей призраки умерших пьяниц
Затевают пиры и пускаются в танец.
Для скупца, что пред смертью глотал аметисты,
Здесь ночлежек навечный, не больно клопистый;
И вложившего душу в ножовое лезо,
Жертвы сами найдут своего живореза;
И беспутница с ладанкой наизготове
Тут же купленной синью раскрасила брови;
И какой-то жирняк принимается охать -
Разобрала его замогильная похоть.
И грохочет в корчме удалая капелла,
Чтобы вся эта нечисть плясала и пела;
И такую отжарит запевку-запарку,
Что корчма и танцоры несутся насмарку -
И орут запивохи в таком заполохе,
Что запрыгали в бельмах кровавые блохи.
Только баба, что встарь онемела со страху,
Пятерых сыновей проводивши на плаху,
Хочет в смрадном запечке прожить изначала
Ту любовь, что вершилась во тьме сеновала,
Вспоминает о детях – о каждом ребенке -
И пиликает польку на ржавой гребенке.

Ангел

Этот ангел – зачем он так низко парил?
Надышаться хотел свежескошенным сеном?
И белелся непятнаной свежестью крыл,
И чернел по-невольничьи черным коленом…

Он безлюбьем власы опалил домедна,
И не наше безумье во взгляде горело;
Был собою тот ангел ни муж, ни жена -
А одна недосказанность чистого тела…

Видно, слишком я верил тому, чего нет,
Чересчур столбенел в середине дороги…
А в глазах его вспыхнул неведомый свет,
Когда тужил крыла и распрастывал ноги.

На безгрешных губах еще зябла роса -
Но воспенился к небу с единого рыва,
И потом разглодали его небеса -
И с тех пор в небеса я гляжу боязливо…

И когда забредаем в глухие места,
Где распластанный месяц изнежил аллею,
Я целую уста – но твои ли уста? -
И, как прежде, люблю – и внезапно жалею…

Невидимки

Неиссчетно созданий с незримым обличьем:
То ли нам – двойники, то ли мы им – двойничим…

Они где-то вблизи – в воскресенья и в будни,
И нельзя – чтоб тесней, и нельзя – обоюдней…

И мы возле друг друга не ищем приюта,
Но бывает – закат, и бывает – минута…

Кто-то лодку мою привязал неотгрызно,
И вода-самосонка – ей гроб и отчизна.

И колышется челн – от стократных касаний;
А кругом зелено, только зелень в тумане…

Зачарованы лодкой, пловучьем-челночьем, -
И уплыть бы хотели, да только невмочь им…

Только вмочь им сочиться к смертям недорослым,
Да затерпло плечо, да рука – не по веслам.

А хочу, чтоб тянули тяжелые тони,
Чтоб ладонь их в моей – да осталась ладони…

Горилла

Из чащи леса космач-горилла
На мир подлунный глаза лупила.

Орла дразнила, когда – подранком -
Вихляво ползал живым останком.

И льва кривляла, когда в берлогу
С клыков оскалом ломился к Богу.

Глазела в вечность, сумнясь ничтоже,
И ей паячьи кроила рожи.

Но смерть в салопе пришла к резвунье -
И та бледнеет, что перья луньи.

Дразнить хотела – да смякло тело,
Понять хотела – но не умела.

Невесть с чего бы – упасть пришлось ей
Да заходиться скулежкой песьей.

А та тихонько, как спят в могиле,
Впирала ногу во грудь горилле…

И бесподобна, невыдразнима,
Она смотрела на гибель мима.

Мнимобыльцы

Еще не светало, и в мир не пришли мы,
Мы – род Мнимобыльцев, бесчисленный род, -
А жил человек, одночасьем живимый,
И верил, и верил, что чудо придет.

И нас изволшебить из темени вражьей
Без нашего плача однажды сумел…
А это случилось тогда же – тогда же,
Когда бытие потеряло предел.