Болеслав Лесьмян - Запоздалое признание стр 10.

Он – завзятой Существовалец!
Поэт! – Знаток ночам и винам.
По снам угодливый сновалец,
С напевом вечно-егозиным.

Ему – серебряные мыши,
Кто в рифму ловчую попрядал, -
И брызжет серебристых тишей
На лунный дол, а может – прадол…

И молвит, пагубу заслыша:
"Не смейся и шута не празднуй!" -
И брызжет просиневых тишей
На лунный зной, а может – празной…

"Я научился от бездыший
Тому, что Бог – слеза и заметь!"
И брызжет золотистых тишей
На медь луны, а может – прамедь…

Полно там топей, косогоров,
Полно уднестрий и развислий;
Подобны сцене без актеров,
Пространства горестно обвисли.

И говорит он в их ничтожье:
"Не светом сумраки живимы -
Зазнать несчастья все должны мы,
Так для чего ж я? Для чего ж я?..

Пока врастает в стебель ночи
Моя слеза и контур духа -
Пускай мне звездами на очи
Пылит безбытья завирюха!"

И эту ложь ничтожье яснит -
В нем злоба есть, зато и лжи нет -
И новая звезда погаснет -
И новый Бог со света сгинет.

Кукла

Мои бусы к замирью скользят, будто змейки;
Складки платьев моих, как могила, глубоки.
Я люблю этот лак духовитый и клейкий,
Что румянит мне смертью бесцветные щеки.

Я люблю, если мир задневел светозарно,
Я ложусь на ковра расписные узоры,
Где невянущий ирис, бесплотная сарна, -
И пылится мне вечность из плюшевой шторы.

Я девчонке мила тем, что нет меня въяве;
И когда из безбытья к ней на руки сяду,
Что-то мне говорит – и, почти не лукавя,
Ожидает от куклы услышать тираду.

Ворожит мне с ладони, что в месяце мае
К занигдетошним странам сумею шагнуть я -
И, бродягу юнца по пути обнимая,
Обниму вместе с ним бездорожье-беспутье.

На земле и на небе – мне надо беспутий,
Чтоб, когда у судьбы окажусь я опале,
Удалось перебиться уже без печали -
Без надежды – без смерти – без собственной сути.

Я почти Гуинплен. Я смеюсь до покату.
Я читала ту книжку: хозяйка-разумка
Обучала читать так, как учат разврату,
Я полна новостей, как почтовая сумка.

Сочиню я роман со своей героиней -
С Прадорожкой, ведущей к прадревней Прачаще, -
И укрыла там кукла в трущобе молчащей
Свою тминную душу и облик без линий.

И зовет беспрестанно то Папу, то Маму:
"Мама" – это о смерти, а "Папа" – о гробе.
Над кормушкой пустот свои сны узколобя,
Усмехает уста, как разверстую яму.

И прикатится к бездне моя Прадорожка,
И покончит с собой, как велели туманы…
Занапастится кукла, смешливая крошка,
Ничего не останется – только тимьяны.

Так на что же писать? Сказки вышли из моды,
Словно фижмы из радуги!.. Надо молиться…
Посерела душа, и серы огороды…
Ну а мне еще есть – кукляная больница!

В прободенную рану мне вляпнут замазки,
Налощат мне губу тошнотворным ухмылом -
И поставят в окне, чтобы милым-немилым
Я прохожим стеклянные строила глазки.

Упадет мне цена, позабудут о куклах -
И, когда уже мрак преградит мне дорогу,
Две ладошки моих, по-черпачному впуклых,
Протяну к не за куклу распятому Богу!

Он поймет, – сквозь ухмылку – как трудно, как сиро
В это как-бы-житье выходить на просценок, -
И к бессмертью на пробу возьмет за бесценок:
За единую слезку загробного мира!

Актеон

Удалец Актеон: он в бору среди пиний
Подглядел за плывущей по влаге богиней -
И, деревья на бога ощерив стоигло,
Обернула оленем – и карой постигла!
И набросились псы, и терзали, как зверя:
Между многих потерь – и такая потеря!
Прикрывал он без проку ненужное тело,
Смерть науськала свору – и так одолела…
Сотоварищей звал и протяжно, и громко -
Но с лесной глухоты не скололась и кромка!
И не вызнал никто из надсаженных кличей,
Что не зверь, а душа оказалась добычей.
Все на свете ослепнуло к пресуществленьям!
И родившийся богом – погибнет оленем!

Я и сам был иным. Я был золото-золот,
Да побил позолоту полуночный холод!
И друзья, и мечты – были все златоглавы,
А сегодня мечтать стерегусь, как отравы!
Я подглядывал Господа в злую годину -
И я стал человеком – и гину, и гину.
И покаран я тем, что, не видя дорогу,
Волоку это тело к небесному Богу!
И чужда эта смерть, что мне дышит на плечи,
А хочу я – своей, не хочу – человечьей!..
Эта душная плоть – что глухая сермяга,
Я завидую тем, кто расхаживал наго!
Этот голос – не мой, ни распевы, ни крики;
Я завидую тем, кто давно безъязыки…
И не в собственном платье, не в собственной коже,
Не собою ложусь я на смертное ложе!
И, с оленьим зрачком в кровянистой полуде,
Я беспомощно гибну – я гибну, как люди!

Алкабон

Жил да был Алкабон. Если был, так уж был!
Вывораживал мир из тумана.
Пустоту своей жизни волок, что есть сил!
Рвался сердцем горячим
К тем подкрышьям-чердачьям,
Где милела ему Курианна.

Он карабкался вверх. Уж дурак, так дурак!
В золотистую морочь – уныра!
И гляделся во мрак, и вперялся во мрак,
Где любовная ласка
Улежалась так вязко -
Словно сослана с целого мира.

Да как стукнется в дверь! Если в дверь, так уж в дверь!
Кто стучался – тому и улыбка!
Там была Курианна. Кто хочет – поверь…
И ко плоти пресладкой
Льнуло каждою складкой
Легковерное платье-облипка.

Полыхали уста! Где грешно, там грешно!
Был проворен, как вихорь на жите!
С Курианной, с кроваткой – сливался в одно
И затискивал хватку,
Чтоб ее и кроватку
Умыкнуть для навечных соитий.

Он ласкал ее тело. Уж верно – ласкал!
И его приняла, как могила!
Знала страсти раскал, знала страсти оскал,
И в своем запрокиде
Голосила "изыди",
И пугалась любви – и любила…

И звонил ей снегирь. Это верно – снегирь!
Было все непосильно и ново…
Кровь захлынулась вглубь – и расхлынулась вширь!..
Так вживалась на ложе
В эти чары и дрожи,
Что погибла, не молвя ни слова.

А виною – чердак! Это правда – чердак!
Из-под крыши – за вечным забвеньем!
Небо слышало хохот, земля – только шмяк.
Смерть пришла из-за дола,
Его душу вспорола,
Как мешок с драгоценным каменьем!

И песком золотым – это верно, песком! -
Что напутствует в миг угомона -
Ангелочком, звездою и хлеба куском -
И пчелой-медуницей,
Этой Божьей ресницей, -
Разлетелась душа Алкабона!

Во дворце спящей царевны

Королевна пряла – и ладонь укольнула…
Сон ползет по дворцу, как зараза с болотин…
Вязы кудрятся памятью прежнего гула,
Мотылек над колодцем совсем бесполетен.

И, зрачки аметистя, а после бельмастя,
Кот приластился к ларю, где сотня жемчужин;
Пес улегся в калачик негибнущей масти,
Только дрожью хвоста от людей не отчужен.

Гарь на кухне застыла кудрями плюмажа,
И бездвижный стряпун простирает куда-то
Золотой чугунок, где безбытье и сажа
Приварились ко дну, словно два панибрата.

И жена его, стиснув в руке поварешку,
Спит душой – в безграничье, а телом – у топки
С той поры, как решила при взбрыках похлебки,
Что любовь – наяву, а стряпня – понарошку.

И, их всех величавей и ветхозаветней,
Пара тетушек сделалась парою статуй,
Когда тетя седая другой, седоватой,
О своем короле рассказала полсплетни.

И властитель, неловкий в любовной сноровке,
Обнимая служанку в пустой аванзале,
Навсегда деревянится в самом начале
Поцелуя, подобного птичьей поклевке.

И портрет прямо в прошлое голову свесил;
И, приняв королеву за свой подлокотник,
Паж вломился в забвенье просиженных кресел,
До чего и всегда был великий охотник…

И на пурпурном ложе, в своей почивальне,
Вспоминая о скальде и о менестреле,
Как бы сходу прожив то, что близко и дальне,
Королевна впласталась в забвенье постели.

И она, тем прекрасней, что это без толку,
Улыбается мира надсаженным прытям,
И, себя в праперину загнав, как иголку,
Все свое бытие прикрывает – безбытьем.

Мартын Свобода

Снеговая лавина, обидев природу,
Как-то скинула в пропасть Мартына Свободу.

И он падал, безумствуя косточкой хрупкой,
И ударился – духа последней скорлупкой.

Думал, муку поборет он чохом да чихом,
Обнизавши ее человеческим жмыхом.

И ладонь в нем торчала, как ножик над булкой!
И пластался то молча, то с гулкой поскулкой.

И лишенные формы людские ошметки
Наконец доползли до девицы-красотки.

Парой губ, что пропахли скалой и бурьяном,
Он себя называл, чтоб не быть безымянным.

Избочилась на поползня, молвила колко:
"Не пугай мне цветы, ухажер-костомолка!

Одкровавься на небо искать себе дома!
Ну а мне твоя кличка – уже не знакома!"

И тогда говорит ей Господь с небосвода,
Что пред нею Мартын, по прозванью – Свобода!

И бледнеет, и молвит: "Грехи отпусти нам,
Только мне это мясо – не будет Мартыном!"

И приблизил Господь к нему бездну-могилу,
Чтобы бедному телу там было под силу.

И, любимой своей не придясь полюбезну,
Безымянное тело – отхлынуло в бездну.

Ядвига

Тень за тенью мчит вдогонку, за шишигою – шишига:
Разрыдалась в чащобе нелюбимка Ядвига.

"Я неласканое тело лучше выброшу собакам,
Чем любви не узнаю хотя бы с вурдалаком!"

Тут как тут червяк из грязи выползает кольцеватый:
"Тебе надобно ласки? Так нашла ты, нашла ты!"