Болеслав Лесьмян - Запоздалое признание стр 12.

Он грезил в пространстве, и все ему было
Далеким, будящим и вздох, и не вздох.
Рыдала во времени слез его сила,
Покуда не минул наплаканный Бог.

Ни меры, ни времени нам уж не надо,
Теперь свершены мы в своем существе;
И что нам тот некто, на краешке сада
Случайное слово шептавший листве?

Тогда отчего же так пристально снится,
Кто нам заповедал триумф без конца?
И если друг дружке засмотримся в лица,
Мерещится образ – того же лица?

В тучах-желви

В тучах – желви мостятся…
Воды с высью – единопрознатцы.
Тайну скрыть мудрено им,
И цветы повещают о ней
С дрожью – замершим травам,
Зеленеющим, желтым, коржавым.
Солнце пламенным зноем
Впилось в брызги разляпых огней.

Кони облачной масти
Мчат аллеей несбыточных счастий;
И загробное – настежь,
Лишь бы ужас – да минуть добром,
Словно Бог… Но легколь нам
В небе – парусом остроугольным?
Ты ж, дорога, что ластишь, -
Вейся золотом и серебром!

Ищет мир – не решится,
Что милее – коралл или мглица…
Та запутала счеты,
Где коралловый счислен захлеб.
Недостижность распада…
Молви слово. – Я молвил: "Надсада". -
А второе. – "Слепоты". -
Молви третье! – "Последнее – гроб!"

Спят зарытые судьбы!
Еще раз небеса обмануть бы…
Вейся, морок, и вествуй,
Что ушла – та, которой уж нет.
На изгаре заката
Умерла как бы чуть виновато…
Что сокрылся за лес твой
В нашу подлинность веривший свет.

Листья в водном зерцале
Видно так, что чем ближе – тем дале…
Взор теряется между
Близких плесков и дальних небес…
Допытайся орешин,
Мир недвижимый – свят или грешен?
В водах ищет надежду…
Вот погиб! – И пропал! – И воскрес!

Утро

Кто на Троицу в поле пойдет за цветами,
Он срывает дождя – о таком говорится,
Будто это и впрямь, охмелясь небылицей,
Дождь нахлынет, заплещется в радостном гаме!

Нас уводит межа. Стебельками ладоней
Ты вживайся в цветок, в это солнце и росы!
Вон – под вербами ветер запрятался босый,
Вон – замирные тиши в кузнечика звоне!

Мы срываем дождя! По такому призванью
Хорошенько вздохнуть – и выводятся ноты!
Погляди в небеса: облаков почкованью
Вторит смена окрасок, совсем без охоты.

Мы отсюда видны мирозданьям и высям,
Мы вглубляемся в синь, ворожим о перуне.
Проходи меж цветов, и замедли, и снись им…
Мы срываем дождя! Мы срываем июня!

Вол весноватый

Первый зной по весне, мураву изумрудя,
Заслепляет оконца и воду в запруде.
Мухи скачут без дела, зато деловито,
И любовной попляской жара перевита.
Подняв ногу, сверчок не скребнется ни звуком,
А цветочное горлышко давится буком -
Только вол, от весеннего чада унылый,
В чистом поле маячит рогатой могилой!

Еле дышит, от шкуры остался истерок,
И в слепые глаза ему валится морок…
В первый раз пошатнулась земля под копытом
И уходит, уходит! Со всем пережитым!
Чтоб жалеть – грузноватый, для спячки – брюхатый,
А сморился весной – так зовут Весноватый.

А лилась ему в губы молочная пена,
А дышал он испариной свежего сена.
И губою водицу засасывал чутко,
И следил, как бренчала по донцу желудка…
И давил на песке золотистые вязи
Остриями копыт с коростинками грязи.
И негаданно как при рассвета предвестье
Затевал с окоемом шальное совместье.
Он явился – и прожил средь сонных бездоний,
И далился в полях, сиротился в загоне…

И зрачком, что тоскует, житью не переча,
Он гляделся в меня – в полумрак человечий.
Верил в Бога, не зная, не видя примеру;
От межи до межи он волок свою веру.
Не братался он с телом, живущим в недоле:
То болело, а сам он резвился на воле.
А теперь надорвался, костлявая груда,
От весны без отрады, апреля без чуда.

Он пугается солнца, смертями влекомый…
И целую я лоб, обмутившийся дремой,
Твердый, будто булыга, не знавшая ига…
Неужели сломится – такая булыга?..

И лежит он… И спину он выставил мухам…
И лежит, и в безбытье толкается брюхом -
И язык отвалился и в судорге сладкой
Лижет гибель, что сахарной стала привадкой…

Время опорожненное мычется гулко,
Яр осою бубнит, как пустая шкатулка.
Тишина отстоялась в горячечном поле,
А высоко над нею, подобьем мозоли, -
Прошлых жизней отлита загинувшей кровью,
Тишина, загущенная в тушу воловью.

Перед рассветом

Тьма делается редкой,
Спит небо над беседкой.

Блестит вода в потоке -
Уж видно, что глубокий…

Сверчок уже шумливей
В лачуге и в крапиве…

Попробуй углядеть их -
Воробышков на плетях.

Хоть образы все зримей,
Но не приемлют имя.

Им сон бросать обидно:
И не видать, а – видно.

Из детских лет

Помню все – что забвенью не отдал в добычу:
И трава – и весь мир… – И кого-то я кличу!
И мне нравится кликать, мне нравятся тени,
Этот солнечный луч на тимьяне – на сене.

А еще – что еще мне из давности мглится?
Сад, в котором знакомы и листья, и лица -
Только листья и лица!.. Так лиственно-людно!
Смех мой слышен в аллее – и слышен повсюдно!
Я бегу – голова моя в тучи подкладе!
Небо дышит – в груди! – Островершки – во взгляде!

И грохочут шаги – на мосту, у потока.
И слыхать их далеко – чудесно далеко!
И – обратно домой, по траве – без оглядки,
И по лестнице, любящей звонкие пятки…
Тишина, что наполнена днем отгорелым
И моим средь заулков раскрошенным телом…
И губами – к окну, к застеколью, загранью -
Всей душой, всеми силами – к существованью!

Воскресенье

Воскресенье кругом, безысходное время:
Отодвинулось небо подальше от земи.

Двое нищих бледны от любви и опаски,
Сотворяя в канаве поспешные ласки.

Льнет к сухарной ладошке, к ладошке-приблуде -
Озорная затряска издержанной груди.

Те, кому белый свет задневел черноземом,
Не подарком дают – отнимают отъемом.

Как смешно для горячки искали остуду,
Как ледаще предались проворному блуду!

В ее волосы льнул, будто мышь в мышеловку, -
Только пару словечек промямлил враздевку…

И она притулялась, но искоса, боком,
Целовнула лишь раз – и почти ненароком.

И мучительно так на кровати без пуха
Выкресали огонь из голодного брюха!

Даже в сладостной дреме – занозы и сучья:
Доласкаться бы им до беззвучья, безмучья…

Так свирепо прильнули голуба к голубе:
Долюбиться бы им до истерзанной глуби…

Так любились в канаве, в вонючей канаве
Урывали крупицу взаправдашней яви.

Где-то свадьба играла – а двум полутеням
Было вдоволь, что мир – натихал Воскресеньем!

Предвечерье

Не вечер, хоть очи исходят печалью,
Что бывшее близью – окажется далью.
Не шепот – немоты себе ищут пару:
Их разминовенье виднеется яру.

И сад накипает иным, невеселым,
Засмотрен то солнцем, а то – частоколом.
Теперь убедись, что цветы если тронем,
Они отзываются потусторонним!

Не сон – а клубление тихой погоды:
В пруду под водою – не прежние воды…
Не блики в глазах – а в тени-лесорубе
Засмерклась листва на светающем дубе!

Не гибель, а просто сомревший колодец
Манит, чтоб щекою прильнул мимоходец…
И ломится в мир то, что крови багровей,
Не кровью самой – а назрелостью крови.

Возвращение

Краснота вечереющей дали
Затеряться хотела в просинке -
И в косе твоей затрепетали,
Потекли к бытию моросинки.

Пусть крупинкой заяснится время
На окне – и в извилистом яре.
И к лесной мы отправились теми.
Так чего же хочу я от хмари?

Я к глазам что-то тулю в испуге -
Явь деревьев и неба секреты.
И синявились хворью синюги,
И кровавили золотоцветы.

И безмерье лилось по чащобам,
И дивилось грядущего прытям.
Твои чары постиг я – ознобом,
А ладонь – поцелуев наитьем.

И мы длились одни – средь поляны:
Тень твоя там шныряла несыто.
Мир исчезну л, никем не желанный, -
И вернулся в объятия быта.

Он вернулся на твой заоконок,
Он светился в негаданой доле,
И в глазах у девиц-судьбосонок,
И повсюду, где не был дотоле.

Предвечерье

Нет уж луга совсем! Как в неведомом крае,
Громоздятся сугробы, чтоб землю умалить,
И ослепла от зорей лоснистая наледь,
Не то искоса вспыхнув, не то – умирая.

Розовея от блеска и в снежной оправе,
С гроздью гнездышек ветки сквозят небосклоном,
И, в одном направлении клювы наставя,
Там удобно моститься бездвижным воронам.

И манят заблудиться те белые чары,
Что безыменят мир, потерявший границы.
И легко не узнать ни овраги, ни яры
И, зрачок замороча, от стежки отбиться.

Что за мир перелетный является глазу,
Что за снежные страны упали у дома?
И зачем так отрадно не сразу, не сразу
Узнавать то, что с вечера было знакомо?

После дождя

Дождик, спугнутый солнцем, шурнул у забора
И унес к запределью убогие слезки.
Небо замерло в луж назеркаленном лоске,
И теперь облаками вода белопера.

То прильнет к паутинам, на листьях распятым,
То исчезнет сверканье запрятливых радуг;
То какая-то небыть швыряется златом
На бубнилку пчелу, что хлопочет у грядок.