Тридцать восемь педагогических проблем
Горящее сердце!
Сердце, воспламененное от любви к детям и раненное в борьбе за счастье человечества! В нем застрял осколок вражеской бомбы, и взорванной на фронте Великой Отечественной войны. Осколок этот остановился ближе к артерии, чтобы всю жизнь держать Человека в страхе перед смертью. И, чем больше воспламенялось сердце, чтобы согреть детей, чем сильнее оно билось, чтобы по-новому звенеть колоколом оптимистической, гуманной педагогики, тем упорнее продвигался осколок к артерии.
Знал это Человек-Данко и потому спешил. Вставал рано утром, в пять часов садился за рабочий стол и строку за строкой выжимал из сердца капельки любви. Затем выходил во двор и, как восход солнца, встречал детей. Весь день Он был одержим ими - учил, вдохновлял, утешал, возвышал каждого из них, вселял в них любовь и веру в людей. А раненое сердце Его вновь наполнялось нектаром любви. Садился Он за свой рабочий стол и до поздней ночи выжимал из него магические строки мудрости воспитания.
Эту книгу я держу сейчас в руках, книгу Василия Сухомлинского, сельского учителя, классика советской педагогики "Сердце отдаю детям".
Здравствуй, Книга! Добро пожаловать в среду грузинских учителей! Они давно ждали Тебя, чтобы воспламенить свои сердца педагогическим пламенем Василия Сухомлинского. Об этом мечтал и Он сам. Я это знаю, потому что имею дорогое мне письмо от Василия Александровича.
"Уважаемый товарищ Амонашвили!
Сердечное спасибо Вам за то, что в своей статье, опубликованной в "Комсомольской правде", Вы сказали доброе слово и о моих трудах. Посылаю Вам книгу, в которой раскрываются идеи, одобряемые Вами.
Как хотелось бы мне, чтобы эта книга была прочитана моими грузинскими друзьями!
С уважением
В. Сухомлинский.
Сердечный привет коллегам - всем Вашим товарищам.
11.IX.69 г."
Вот Ты и вышла, книга Сухомлинского, в грузинском переводе. Мне кажется, что к грузинским учителям пришел в гости сам Сухомлинский. В левой руке Он держит свое пылающее раненое сердце, а правой рукой указывает на детей. "Я твердо верю в могучую силу воспитания!" - произносит Он внушительно. Ты, эта книга, и есть подарок, который мне преподнесли мои ребятишки. Ты была завернута в белую бумагу, перевязана красной ленточкой. Вместе с Тобой они уложили в пакет 38 рисунков, каждый с дарственной надписью. А на Твоем форзаце дети аккуратно написали: "Шалва учитель, мы все Вас любим!" За этим следует 38 подписей, и, как доказательство того, что дети разные, все они выполнены по-разному - то обычно, то косо, то сверху вниз, да еще разноцветными фломастерами.
Как мне понять этот ваш подарок, дети? Как желание порадовать своего учителя? Ну, конечно, вы действительно угодили мне. Но вы умные и не зря дарите мне именно эту книгу, да еще с вашими автографами, рисунками. Вы хотите, чтобы я еще раз глубоко задумался о каждом из вас и о себе тоже, как о вашем воспитателе и учителе, не так ли? Конечно, это так, и ваши автографы на форзаце книги Сухомлинского заставляют меня думать о 38 педагогических проблемах, каждая из которых требует своего особого разрешения.
Вот смотрите, как Эка написала свое имя - аккуратно, ровно, как полагается, но скромно, где-то в углу, чтобы было незаметно. Ее имя так же не выпячивается на форзаце книги, как сама Эка среди вас. Она у нас спокойная, уравновешенная. Как будто в воспитании Эки у меня не возникает никаких особых проблем. Еще ни разу она не давала мне повода, принуждающего специально заняться ею. Она никого не сердит, не нарушает общего порядка, со всей ответственностью выполняет все, и ей не надо повторять однажды сказанного. Эка от нас как будто ничего не требует, не предъявляет никаких претензий. Я не могу припомнить случая, чтобы на уроках хоть раз она с нетерпением обратилась ко мне: "Шалва учитель! Шалва учитель!" Не вспоминается случай, чтобы она совала мне в руки свой рисунок, свою тетрадь: "Посмотрите, пожалуйста, нравится?" Клала его на стол тихо, незаметно и отходила в сторону. Она никогда не оказывалась впереди других, чтобы получить от меня пакетик с заданиями, не отталкивала других, чтобы стать рядом со мной. Она всегда все знает, мыслит глубоко.
Может быть, я имею основание быть спокойным в отношении Эки, не трогать ее, пусть воспитывается такой, какая она уже есть - спокойная, уравновешенная, без претензий? Если я спрошу у вас, дети, какая наша Эка, вы все, не сомневаюсь, единогласно скажете: "Она хорошая девочка!" Но если я сам себе задам вопрос: "Сколько сил и энергии, уважаемый учитель, ты тратишь на воспитание и обучение этой скромной и умной девочки?" - мне придется... краснеть. Какие тут сила и энергия, если девочка учится хорошо, не нарушает общего порядка, при малейшем случае проявляет дружелюбие, чуткость, заботливость, уступчивость ко всем! В общем, Эка хорошая сама по себе, она сама воспитывается, ей от меня не нужно особого, индивидуального внимания.
Но так ли это в действительности? Девочка в тени нашего общего внимания - хорошо ли это? Обычно учителя радуются таким детям - с ними хлопот мало, только давай им уроки и общие наставления. Но вот, всматриваясь в ее скромный, аккуратный, незаметный, бесхитростный автограф на форзаце книги, я чувствую себя неловко. Как будто слышу тихий, спокойный, застенчивый голос девочки: "Дорогой учитель, все же не забудь и обо мне, хорошо?"
Да, даже хорошие, очень хорошие, как говорят, по природе своей, дети, а не только так называемые сорванцы требуют специального педагогического внимания и воспитания, особого подхода. Дети эти вежливые, дисциплинированные, застенчивые, умные, в общем как бы уже воспитанные, лишь бы им расти такими до зрелого возраста. И вот такие дети отодвигаются в сторону они находятся в тени. К ним педагог реже подходит, меньше общается, о них товарищи говорят мало. Им никогда педагог не делает замечаний, на них дети не жалуются, потому что они этого не заслуживают; и хвалят их тоже редко, потому что в этом они как будто бы не нуждаются.
Такова и наша Эка.
С чем я приходил к ней в школу? Почти что ни с чем, если не считать воспитательных планов и намерений, которые были предназначены для всех и, разумеется, для Эки. А я должен был сделать так, чтобы обратить внимание детей на Эку. Она-то скромная, но мы же должны ценить скромных, ставить их в пример, благодарить их за доброту души! Разве мало в жизни случаев, когда скромный человек трудится с большим усердием, на благо общества, но его скромность покрывает завесой его заслуги, и люди их не замечают. Другим почет, награды, потому что они всеми средствами давали о себе знать - выступлениями, требованиями, заявлениями, а скромные и трудолюбивые, не умеющие, да и не желающие показывать себя, забывались. Но они же могли, в конце концов, обижаться на людей, товарищей! Свою воспитательную задачу я вижу не в том, чтобы избавить Эку от застенчивости и чрезмерной скромности. Нет! Это ценнейшие качества личности, и они украшают Эку. Но надо же поставить дело так, чтобы мои ребятишки, члены будущего общества, умели видеть и ценить людей скромных, вступаться за них, выдвигать их, не опережать их, а ставить впереди себя. И, кроме того, в Эку как члена того же самого будущего общества я обязан уже сейчас вселять веру, что бескорыстные люди ее скромность обязательно увидят и оценят.
Значит, тень, в которой оказалась Эка из-за того, что я допустил ту же самую ошибку, что и некоторые руководители предприятий, не видя нужд своих скромных работников, должна быть изгнана ярким, радостным, добрым лучом.
Виктор буквы своего имени поставил в круг, все они разноцветные. Почему вы, дети, так часто ссоритесь с Виктором, отказываетесь играть с ним? Совсем недавно ко мне пришли девочки - Нато, Лела и Ия. "Вы хвалите Виктора, а он совсем недобрый мальчик!" - сказали они. Я удивился, а они мне фактами начали доказывать: обижает девочек, обзывает мальчиков, которые слабее его, никогда ничем, даже конфетами, не делится с товарищами. "Когда ему говоришь - не делай этого, он делает назло и еще смеется, радуется, что злит тебя!" "Но, девочки, вы же могли все это сказать ему самому?" "А Вы думаете, мы не говорили? Но он отталкивает нас, говорит, уходите, вы мне не мамы!" "Давайте тогда вместе подумаем, что с ним делать, как его образумить". "А мы уже подумали! - отвечают девочки. - Сейчас мы хотим договориться со всеми, чтобы прекратить дружить с Виктором. Пусть останется один, а мы на него и смотреть не будем... А может быть, будет лучше, если мы все тоже начнем обзывать его, пусть испытает на себе, что значит злословить!"
Ой, как тяжело будет Виктору, дети, если вы так жестоко поступите с ним! Подождите, не делайте пока этого, я попытаюсь найти более педагогические меры, чтобы Виктор понял, как плохо он поступает, а вы помогите ему больше проявлять свои хорошие личностные черты, скажем трудолюбие. Вы же не будете отрицать, что он умеет убирать класс, ухаживать за своим деревцом, да и помогать тоже умеет, если добрыми словами попросить. Знаете, что мне слышится, когда я всматриваюсь в написанное кружочками имя "Виктор" на форзаце книги Сухомлинского? "Шалва учитель, не допускайте, чтобы товарищи отвернулись от меня, я без них жить не могу, без них свой жуткий характер тоже не смогу исправить!" Вот что! А вы говорите, отвернемся!..
Русико написала свое имя вертикально - сверху вниз. Она еще не совсем отвыкла лгать. Любит она говорить неправду, которая порой вызывает целую серию недоразумений.