Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
- А ты знаешь, действительно интересно, - говорил Саня, корпя над уравнением, - просто все дело в том, что я ничего точного не люблю, а больше неопределенное, загадочное. Да и в жизни нет ничего определенного. Так и твои цифры: сейчас они точные, а при других условиях могут быть относительными.
- Ну ты, Эйнштейн, - смеялся Вадим, - не отвлекайся, решай давай.
Саню, казалось, интересовало все на свете. Эти его "Ты только послушай!" или "Посмотри!" следовали по десять раз на дню. Была у него какая-то удивительная, прямо гениальная способность увлечь другого человека, заставить его увидеть нечто замечательное там, где он прежде, из-за равнодушия, ненаблюдательности или отсутствия воображения, не усматривал ничего особенного. Это могла быть выдра, нырнувшая под корягу, голосистая птаха в лесу, дикий селезень на воде, краски небосвода, оплывающие в реку на закате и великое множество других явлений.
Как-то вечером ребята зазвали их в кино. Показывали фильм "Седьмая пуля". Действие происходило в Киргизии. Герой, которого играл Суйменкул Чокморов, боролся с бандитами-контрреволюционерами, скакал на лихом скакуне, метко стрелял, спасал от басмачей любимую девушку.
- Картина, что надо, - похвалил Саня после просмотра, когда они в тесной толпе зрителей выходили из зала.
- Ага, - согласился Вадим, - особенно в конце захватывает, когда он этого гада прищучил.
- Враки все это, - веско сказал Мишка, лузгая семечки и самодовольно сплевывая шелуху. - Мой дед как раз в Средней Азии воевал. Там революцию наши делали, а эти узкоглазые все в басмачах ходили. Бандиты они все, черти нерусские.
- Ты что сказал? - вдруг озлился Саня и пошел грудью на Мишку.
Тот сразу сник, спесь с него вмиг слетела, он отпрянул назад и споткнулся, рассыпав семечки по земле.
- Сань, ты чего? Чего ты взъелся, в самом деле? Что я такого сказал?
- Я тебе сейчас как вмажу, сразу в голове прояснится!
Он схватил Мишку за грудки, встряхнул, потом отпустил, безнадежно махнув рукой:
- А, что с тобой разговаривать. Все равно ничего не поймешь.
Он круто повернулся и зашагал к дому.
- Вов, чегой-то он? - спросил Вадим.
- Чего, чего… Не любит он этого. Мишка сдуру ляпнул. Мог и по морде схлопотать. Заладил - русские, нерусские…
Вадим догнал Саню почти у самого дома. Лицо друга было мрачнее тучи, губы плотно сжаты. Он досадливо дернул плечом, когда Вадим попробовал его остановить.
- Сань, а на меня ты за что сердишься?
- Да не сержусь я на тебя, - сказал Саня и сел на скамью, прислонившись спиной к частоколу. - Просто зло меня берет, когда думаю, сколько таких невежд, как Мишка, языками впустую чешут и других с толку сбивают. Я, может, родину свою больше других люблю, только считаю, что человек сам себя обкрадывает, если не видит дальше собственного носа. Вон, в этом фильме, девушка какая красивая. А наши сразу - "узкоглазые, черномазые…". На нас непохожи, так ведь это и есть самое интересное. У них культура другая, обычаи другие и красота тоже другая. А тот, кто красоты этой не видит, он в точности, как те же быки - красок жизни не различает.
Еще через день, роясь в книгах, он воскликнул:
- Совсем забыл! Все хотел тебе показать, - и извлек из папки репродукцию "Моны Лизы" на развороте двух журнальных страниц, которые он, по всей вероятности, аккуратно вычленил из "Огонька".
- Подумаешь, невидаль, - хмыкнул Вадим, - это же "Джоконда". Я ее тыщу раз видал. И ничего в ней нет. Толстая тетка и даже некрасивая. Не пойму, почему из-за нее весь мир с ума сходит.
Судя по тому, как Саня на него уставился, Вадим сообразил, что сморозил какую-то глупость.
- Нечего на меня глазеть, - нахохлился он. - Не нравится она мне, и все тут. Каждый имеет право на собственное мнение.
- Какое у тебя может быть мнение, когда мозгов нет, - сказал Саня. - Ладно, не обижайся, - миролюбиво добавил он, - просто сделай, что я попрошу. Сиди и смотри на нее, хотя бы пять минут, а потом поговорим.
Стал Вадим смотреть на Мону Лизу. Смотрел, смотрел и через короткое время обнаружил, что она все о нем знает. Каким-то чудесным образом эта незнакомая девушка из далекой страны, из невообразимого прошлого, знала и понимала все его страхи, детские обиды, неуверенность и мучительные сомнения, все его сокровенные мечты и тайные надежды, и улыбалась она ему мудро, снисходительно и чуть лукаво. Она ласково ободряла его, говорила, что все проходит, что впереди его ждет много хорошего и настоящего, и обещания уже начинали сбываться, потому что рядом был Саня - это было хорошо, очень хорошо, лучше не бывает! Теперь он видел, что она красива. Красота эта была светом ее души. Она озаряла и согревала самые потаенные уголки его сознания.
Сбоку возникла хитрющая физиономия Сани.
- Ага, забирает, - торжествующе констатировал он. - И не тебя одного. А ты говоришь - "тетка"!
Через много лет, уже в другой жизни, приехав по делам в Париж, Вадим отправился в Лувр и долго бродил по его бесчисленным залам, и в одном из них была она, теперь уже подлинная, созданная кистью великого мастера. Он всем своим существом потянулся к ней, надеясь вновь найти в ней ободрение и сочувствие, но на этот раз она смотрела на него совсем по-другому. Она снова видела его насквозь, знала о нем все до последней мелочи, до каждой прожитой им секунды, знала даже то, в чем он сам боялся себе признаться. Ему показалось, что он остался один на один со своей жизнью, с изгнанной памятью, с поверженной и теперь разом восставшей совестью. У него заболело сердце, и стало трудно дышать. Когда мука стала нестерпимой, ему захотелось выстрелить, чтобы она так больше не улыбалась. Рука его неудержимо и страшно потянулась за пистолетом, но не нашла его на обычном месте. Он стремительно ринулся прочь, по нескончаемым анфиладам, мимо молчаливых полотен, удивленных посетителей и возмущенных смотрителей, с трудом нашел выход и вырвался наружу. За ним почти бежал Игорь, который и здесь не отставал ни на шаг от своего подопечного, и, конечно же, стоя вместе с ним перед "Джокондой", понял суть его непроизвольного движения.
- Вы что-то заметили, Вадим Петрович? - спросил он тогда, мучаясь мыслью, что мог проглядеть опасность.
Вадим не ответил. Разве мог он признаться Игорю, как близок был в тот миг к самоубийству. О том, что творилось у него в душе, он мог бы рассказать только одному человеку.
ГЛАВА 5
Близилась ягодная пора. Теперь ребята грузили в лодку все сразу: удочки, лукошки, котелок для ухи, лук, картошку, немного хлеба и отправлялись за Свирь в лес или на болота и возвращались только к вечеру. На обед ловили рыбу и варили уху здесь же, на берегу.
Был случай, когда они забрались далеко на болото, где брусники было видимо-невидимо, и вся крупная, как на подбор. Они успели засыпать лукошки только наполовину, когда за кустами кто-то заревел.
- Все, тикать надо, - сказал Саня и, схватив Вадима за руку, пригнулся и припустил в лес.
Они еще долго неслись со всех ног, задевая кусты черники, из которых вздымались тучи потревоженных комаров, врезаясь лицами в блестящие сплетения паутин, пока Саня не счел, что опасность миновала.
- А кто это был? - отдышавшись, спросил Вадим.
- Известно кто - медведь. С этим зверюгой лучше не встречаться. Мужики говорят, в наших краях шатун объявился, зимой не выспался, потому злой как бес. А может, выдумки это все.
Они шли по узкой, едва проторенной тропе сквозь аромат лесной глуши - смешанный запах сосен, мха и перегноя. Под хвойными кронами мерцал изумрудный свет, лес был спокоен и тих своей особенной живой тишиной, исполненной щебета птиц и монотонного гудения всевозможных букашек.
- Ну и видок у тебя, - прыснул Саня, наставив на Вадима вымазанный черникой палец, - вся мордаха в брусничном соке и паутине.
- А сам-то ты лучше, что ли? - рассмеялся Вадим и вскрикнул: - Смотри - озерцо, как будто специально для нас!
Они вышли к небольшому озеру, заросшему камышом и кувшинками. Густая поросль кустов голубики захлестнула его зеленые берега. Чирок на воде уставил на них блестящую бусинку глаза и, видимо, заключив, что эти чумазые существа доверия не внушают, поспешил укрыться в камышах. Друзья умылись и прилегли отдохнуть в сквозной тени молодой березки. Саня, слегка помахивая веточкой, отгонял вьющуюся у лица мошкару.
- Везет тебе, Сань, - сказал Вадим, - среди такой красоты живешь. Будь моя воля, и я бы здесь насовсем остался. Дома мне все надоело - гулять нельзя, музыкой заставляют заниматься. Мне все эти этюды Черни и сонатины Клементи уже поперек горла встали.
- Я думал, это здорово, когда умеешь играть на каком-нибудь инструменте. А ты на чем играешь?
- На фортепиано. Только это совсем не здорово. Для меня, во всяком случае. Не выйдет из меня пианиста. Я физиком хочу стать. Мне это в сто раз интереснее.
- Так бросай свою музыку, - лениво жмурясь, посоветовал Саня. - В чем загвоздка-то, не пойму?
- Отец настаивает. С ним спорить нельзя. Он этого не терпит.
- А что он тебе сделает? Убьет, что ли?
- Убить не убьет, но может… - Вадим перебрал в уме все возможные варианты отцовской расправы над мятежным сыном и понял, что терять ему, в сущности, нечего.
У Сани в глазах плясали синие чертики.
- Застращал он тебя, как я погляжу. Маешься без толку, давно бы занялся тем, что тебе по душе. Эх ты, голова два уха.
- Надо же, я и не представлял, что все так просто. Я лучше спортом займусь. А потом поколочу Дениса из девятого класса и Кольку из параллельного.
Саня сел.
- Тебя что, в школе бьют?