Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Дом в Таганроге, в котором прошло детство Фаины Раневской
- Вы пишете? - спросил вдруг я.
- Тсс! - Ф. Г. поднесла палец к губам, как будто я сказал то, что никто не должен услышать, а потом кивнула с явным удовольствием, с каким дети сознаются в недозволенном, но увлекательном побеге в кино. - Да!
Однако в следующий приезд больших листов на ее столе я не увидел.
- А как воспоминания? - спросил я.
- Не спрашивайте об этом, - ответила Ф. Г. - Никому они не нужны, а я в роли мемуариста - фигура карикатурная.
Жаль. Книга была бы невероятно интересная.
Как-то, перебирая бумаги в одной из своих папок, Ф. Г. наткнулась на уцелевшую страничку воспоминаний о детстве. Она протянула ее мне:
- Посмотрите и, если найдете интересным, можете переписать. Это имеет какое-то отношение к моей работе.
"В пять лет я впервые почувствовала "смешное".
У ворот городского сада, куда няня водит меня гулять, останавливается щегольской экипаж. Из экипажа торжественно выходит военный в блестящей парадной форме, в белых перчатках, деловито расплачивается с извозчиком, помогает выйти своей даме и маленькой девочке. Все они величаво входят в сад, где нет ни души. В том, что сад был пуст в сочетании с торжественным прибытием, я почувствовала комическое: приехали "себя показать", и никто не увидел…
С тех пор смешное я стала замечать почти в каждом, кто бывал у нас в доме. Мне стало нравиться замечать смешное, выискивать его - так определилась врожденная профессия. Этим я занимаюсь всю жизнь.
Помню себя в большой, пустой комнате только что отстроенного дома, куда семья наша должна была переселиться. Отец взглянул на потолок и обмер: потолки не были квадратными, обычными, они были косые, пятиугольные. Он стал бегать из комнаты в комнату, и всякий раз при виде перекошенного потолка глухо вскрикивал. Обежав квартиру, остановился перед уныло глядящим в пол архитектором - толстеньким рыжим человеком со вспухшими усами. Отец дико вращал глазами. Поймав его взгляд, архитектор сказал:
- Не ошибается тот, кто ничего не делает, - раскланялся и ушел.
Меня душил смех. И теперь, вспоминая дом, в котором я выросла, недоумеваю, почему никто в нашей большой семье над этим никогда не смеялся?".
"ЗНАЮ, ДЛЯ КОГО РАБОТАЮ!"
Мы сидели в ресторане ВТО. Вдруг к нашему столу кинулся человек. - Фаина Григорьевна! - воскликнул он (чехарда с отчеством Ф. Г. происходит так часто, что она уже давно не обращает на нее внимания. "Называйте как хотите, какое это имеет значение", - отвечает Ф. Г. любопытствующим).
- Фаина Григорьевна, дорогая! - говорил человек (это был Ролан Быков), чуть покачиваясь. - Вы не представляете, как я рад вас видеть!
- Здравствуйте, Ролан, здравствуйте. Вы что-то похудели, - сказала Ф. Г.
- Съемки замучили, - объяснил Быков. - Но вы были на нашем фильме?
- Нет, еще не успела.
- Если бы вы знали, сколько мук было с его премьерой, - быстро говорил он. (Речь шла об "Айболите-66", который долго не выходил на экран.) - Но я вам хотел сказать нечто очень важное. Когда я работаю, я всегда знаю, для кого я работаю, кому моя работа предназначена, на кого она рассчитана, кому я ее посвящаю. Этот фильм я делал для вас…
- Спасибо! - улыбнулась Ф. Г., а Быков, наклонившись к ней, горячо продолжал:
- Для вас, и вы поймете меня, для вас и еще для нескольких близких и дорогих мне людей.
- Спасибо, спасибо, Ролан!
Быков, поцеловав руку, отошел.
- Хороший актер, - сказала Ф. Г. - С ним я работала в этом моем позоре - "Осторожно, бабушка". Одного я только не понимаю: если делают фильм для меня, то, может быть, можно было бы и пригласить меня на премьеру? Странно, не правда ли?
Ролан Быков в фильме "Айболит-66", который он посвятил Раневской
"СТРАШНЫ НЕ ДЕНЬГИ, А БЕЗДЕНЕЖЬЕ!"
- Настроение у меня сегодня - отвратительное, - встретила меня Ф. Г. - Хоть в петлю лезь. А кто виноват? Паспорт, конечно. Но его на скамью подсудимых не потащишь и годы вспять не повернешь. Я все чаще вспоминаю детство, а это признак, что жизнь катится к закату. Вот и заговорила я красиво - и это тоже плохо: осточертело все на свете, и моя ироничность в том числе.
Сидела с утра, как дура, уставясь в потолок, думала, как вернуть аванс в ВТО, и снова проклинала Ниночку, втянувшую меня в аферу. Ну, получила я деньги, а куда они ушли!
Евдокия Клеме каждый свой приход пишет записки о расходах. Вытащила сегодня эту пачку и, прежде чем спустить ее в мусоропровод, стала читать. Жаль, счетов у меня нет и арифмометр на юбилей никто не подарил - это я намекаю, - она улыбнулась. - Мне бы сесть за старинную кассу с никелированным бюстом, нажимать клавиши и крутить ручку. Там было такое окошко с надписью "уплочено" и большим указательным пальцем, - может быть, тогда стало бы ясно, сколько я трачу на жизнь.
Откладывая один за другим листочки домработницы, Ф. Г. вела суровый подсчет.
- Итак, в январе месяце сего года я съела пять кило мяса, шесть кило рыбы, в один день 21 января, очевидно, в честь памяти Ленина, ушло кило ветчины: наверняка приходила Нателла, потому что на следующий день, 22-го, Евдокия Клеме вписала в счет еще кило ветчины, которую на этот раз съела я или вы тайно от меня.
- Ничего не тайно, - возразил я. - Вы сами сделали мне яичницу с ветчиной. Любящими руками, как вы сказали, и она оказалась необычайно вкусной.
- Любящими руками все вкусно, - подтвердила Ф. Г. - Но никогда не поверю, что вы уплели килограмм сразу!
Она протянула мне пачку листочков:
- Прошу вас, там, на кухне, откройте дверцу мусоропровода и бросьте их - туда им и дорога!
С одной причиной плохого настроения расправились, - сказала она удовлетворенно, - но что делать с деньгами, ума не приложу Ненавижу их, хотя точно знаю: страшны не деньги, а безденежье.
Я тут недавно возликовала: телевизионщики захотели снять на пленку "Сэвидж". Весь спектакль!
Боже, как хорошо! Это сколько съемочных дней наберется - в долговую яму меня не отправят! Стала мысленно делить шкуру неубитого медведя: прежде всего, верну аванс, долги, и, пожалуй, еще что-то останется.
Так нет же! Вчера после спектакля ко мне в уборную явились трое. И еще пришел оператор. С его лица не сходила улыбка. Я сначала улыбнулась ему в ответ, но потом поняла, как ужасно видеть постоянно улыбающегося человека, начинает казаться, что спектакль не кончился и я все еще в "Тихой обители".
Но диалог мой с дамами действительно дурдом. Я по три раза повторяла им одно и то же, они согласно кивали, оператор радостно улыбался, а разговор не двигался с места.
- Вы нас и не почувствуете, - уверяла режиссерша. - Мы снимем спектакль тремя камерами за один вечер! Вам ничего не придется менять.
- Так это и ужасно! - твердила я в десятый раз. - Артист не может на телевидении, где все сидят в первом ряду, играть так же, как в театре, - для зрителей и амфитеатра, и бельэтажа, и балкона.
- Я умею снимать комедии, - вставился, наконец, оператор. По-моему, он исхитрился улыбнуться еще шире.
- Голубчик, дело не в вашем умении! - у меня не было уже слов. - Мы играем наш трагифарс на сцене. На телевидении все это станет вампукой.
- Но нам нужна реакция зала, - настаивала партикулярная дама.
Ну что вы тут скажете!
- А может быть, стоит попробовать? - Мне очень хотелось, чтобы "Сэвидж" появилась на экране. - Если мы увидим зал, зрителей, ложи, то возникнут другие правила игры, мы поймем, что мы не в кино, а в театре!
- И вы туда же! - возмутилась Ф. Г, - Я думала, что разговариваю с профессиональным человеком, ведь вы слыхали, конечно, о таком понятии, как посыл. Имеющий уши да услышит! Когда я читала у вас в маленькой студии ардовский рассказ, я делала это для кого-то, кто сидел рядом, на месте микрофона. Вы потом наложили смех, эту идиотку с визгливыми всхлипываниями, аплодисменты, да, да, появилась атмосфера, но посыл остался тот же: не на зал, а на собеседника.
Но я гнул свое:
- Райкин, которого мы всегда снимали на публике, настоял однажды на чистом, студийном варианте и пришел в ужас: все падало в пустое пространство, становилось менее смешным или не смешным вовсе. Он сам признался, что ему, привыкшему к реакции зала, играть было во сто крат труднее.
- Райкин - актер с большой буквы. Спектакль на радио и срежиссировать надо по-иному, и сценический ритм поменять. Райкин не мог не почувствовать это.
А дамы, потупив взор, признались:
- Снимать в студии мы не можем - нет денег.
Из меня сразу вышел весь запал. Однажды то ли в Гаграх, то ли в Сухуме - тогда врачи мне еще не запрещали юг, - две грузинки на пляже жаловались мне на безнравственность своей подруги.
- Так она просто блядь! - авторитетно заявила я.
- Нет, нет! - завопили они, - Но она соглашается за три рубля, понимаешь?!
Телевизионщикам я не показала своих рухнувших надежд, но за три рубля я не соглашусь ни при каких условиях.
В пьесе Н. Хикмета "Рассказ о Турции". 1955 г.