Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Меня представили ей. И я про себя изумился: "Ахматова! Та самая, что "блудница" из "кельи", - ничего другого, кроме этих слов идиотского постановления ЦК о журналах "Звезда" и "Ленинград", я, к стыду своему, не знал. И не читал ни одного ее стихотворения. И главное - в те минуты не испытывал своей ущербности, смотрел на Ахматову с любопытством, как на живой экспонат, на иллюстрацию к недавнему прошлому".
- Боже, какой позор! И вы в то время уже закончили Московский университет! Ведь это когда-то было мерилом образованности! Вам хоть удалось скрыть свое невежество?
- А я вообще ничего не говорил. Это Анна Андреевна обратилась ко мне: "Вы так оживленно беседовали с Виктором Ефимовичем?", и Виктор Ефимович тут же стал рассказывать о Кольцове. А Анна Андреевна сказала мне: "К сожалению, я мало чем могу помочь вам".
- Обратила внимание на вас! - фиксировала Ф. Г… - Нет, это просто удивительно, как она легко шла на контакты с новыми лицами! Говорили, даже искала их. У меня никогда это не получалось. Ну и что дальше?
- Она рассказала очень короткую историю, и я записал ее на всякий случай. В тот день на шее Анны Андреевны была еще и длинная цепочка, на ней часы, старинные, с серебряной крышкой, - такие в кино носят в кармане жилетки с цепочкой через живот. Она указала на них, говоря: "Михаил Ефимович, когда увидел эти часы, пришел в восторг, а я ему сказала: "Это наследство моего деда". "Счастливая, - грустно заметил он, - а я не знаю, был ли у меня дед.". Вот и все, но эти слова его мне запомнились".
- Хорошо! - сказала Ф. Г. и несколько раз повторила кольцовскую фразу: - Не знал. Да и знать нельзя было, - и спросила: - А больше ничего не запомнили?
- Нет, пошел общий разговор о юморе, о старых журналах, сатириконцах. Виктор Ефимович принес подшивку "Чудака", читал оттуда анекдоты, а Анна Андреевна посоветовала мне разыскать актрису Юреневу, которая хорошо знала Кольцова.
- Верочку? - Ф. Г. в удивлении хлопнула в ладоши. - Красавицу! И она еще жива? Вы нашли ее?
- Фаина Григорьевна, у меня тогда составился длинный список, с номерами телефонов, иногда только с адресами. И я с утра бегал по Москве, если повезет, встречаясь не с одним человеком.
- Ну а с Верочкой? Она, наверное, очень изменилась?
- Я был у нее в доме на Стромынке, напротив университетского общежития. Записал все, что она сказала. Если хотите, как-нибудь принесу.
- Нет, вы не понимаете, как удивительно все, что вы рассказали! Жизнь наша складывается из каких-то периодов, отрезков, колеи. Они кончаются, мы возвращаемся к ним и забываем тех, с кем недавно общались. Живем другим. А там ведь, в прошлом, жизнь тоже продолжается. И вот приходите вы и сталкиваетесь с теми, кого я считала давно ушедшими. Это почти невероятно: связь времен будто и не распадалась!
Глеб Скороходов - советский и российский писатель, драматург, журналист, автор этой книги
"МИЛОЙ ЗОСЕ С ПОЖЕЛАНИЕМ СЧАСТЬЯ!"
В какой-то момент я понял, что она вряд ли когда-нибудь напишет о себе книгу, хотя все постоянно просили ее об этом. В последний раз, когда Ф. Г. уже совсем было согласилась, Нина Станиславовна Сухоцкая сообщила об этом в издательство. Но обрадованная редакторша в тот же день получила решительный и категорический отказ.
- Ну, о чем я буду писать? - говорила мне Ф. Г. - Память у меня отвратительная, скажут, "напутала старуха", да и кому это нужно все!
Память у нее прекрасная. Но у ее памяти есть свойство, остро необходимое прежде всего Раневской - комедийной актрисе. Охотнее всего Ф. Г. вспоминает эпизоды, в которых ей раскрылся юмор характера, юмор положения.
- Писать, как… (Ф. Г. называет фамилию известной актрисы), я не могу. На мой взгляд, так расписывать свои роли нескромно, а рассказывать об исполнении ролей другими актерами - болтовня. Это дело театроведов. Что же тогда остается? Анекдоты?
Ну, например: в Смоленске я играла пьесу Алексея Толстого "Чудеса в решете". Сейчас мало кто ее помнит, а ведь это очень смешная комедия. Там героиня получает от матери лотерейный билет, на который пал огромный выигрыш, и вот нэпман, положивший на этот билет глаз, приглашает ее в ресторан. А она приходит с подругой. Подруга - это я, Марго, девица легкого поведения. И вот, попав в ресторан, я решаю вести светский разговор. Боже, как я любила эту роль. С аристократическим выражением на лице - с тем аристократизмом, каким представляла его Марго, - я стремилась поддержать "светскую беседу":
- У моих родственников на Охте - свои куры. Я была у них недавно, и они жалуются, что у кур - чахотка.
Потом я танцевала (я тогда худенькая была, стройная), пела, играла на гитаре - у меня был романс собственного сочинения: "Разорватое сердце". И все легко, беззаботно. А когда героиня получила выигрыш, то моя Марго, впервые в жизни увидав такую огромную сумму денег, смотрела на них с удивлением и радостной болью, а потом начинала беззвучно плакать. Не от зависти, нет. "Мадам, - говорила я, - вам этот капитал слишком легко достался". В этом была для меня суть роли.
Мне кажется, я хорошо играла. Павла Леонтьевна, очень помогавшая мне, хвалила меня, и, вероятно, не зря. Во всяком случае, когда я была проездом в Москве и побежала смотреть этот спектакль у Корша, то не узнала своей роли - ничего не было, ни Марго, ни ее характера, ни ее трагедии - несколько смешных реплик, и все.
А в Смоленске мою Марго очень любили. Как-то после спектакля ко мне подошли три молодые женщины, окружили меня, плакали, благодарили: "Вы так верно изобразили нашу жизнь". А потом попросили фотографии. Я всем раздала.
И вот лет через десять - уже в тридцатых годах, я тогда гастролировала на Дальнем Востоке, уже Вассу играла - ко мне подходит офицер и просит поговорить "конфиденциально". И рассказывает, что вот-де несколько лет назад ему довелось провести время с одной дамой, и у нее на стене он обнаружил мою фотографию. Такие же фотографии украшали стены ее подруг, что привело его в замешательство.
Представляете, - смеялась Ф. Г., - среди открыток веером - моя морда с надписью: "Милой Зосе с пожеланием счастья. Ф. Раневская". Или: "Жаннете на добрую память. Ф. Раневская". Я же не могла им отказать!
ОТ СМЕШНОГО ДО ТРАГИЧЕСКОГО
Было время, Ф. Г. вела дневник, изредка, но подробно писала о своих встречах с Пешковой, Щепкиной-Куперник, Качаловым, Эйзенштейном, Толстой, сохраняла письма, но потом при очередной чистке архива все уничтожалось. Это называлось "самоинквизицией" или "переоценкой ценностей".
Однажды, когда я приехал в Суханове, где отдыхала Ф. Г., я увидел на столике листы, исписанные ее крупным почерком (Ф. Г. писала размашисто, большими буквами, поэтому маленьких "тетрадных" листов не признавала).
В тот день мы долго бродили. Было солнечно, но холодно. Ф. Г. рассказывала о нравах отдыхающих, о дворце Суханова и его прежних обитателях. Ее взволновал рассказ о недавнем посещении дворца одним из его бывших владельцев - белым как лунь старичком, приехавшим взглянуть на родные пенаты.
- А теперь разрешите пройти в некрополь моих предков, - торжественно произнес потомок, надев по этому случаю свой лучший, конечно, черный костюм. В сопровождении несколько смущенной дирекции он направился к круглому зданию, увенчанному куполом, - семейному пантеону.
- Что у вас здесь? - остановился потомок, войдя в зал.
- Столовая, - улыбаясь, сообщила дирекция.
На месте могильных плит стояли столы, укрытые полиэтиленовыми саванами. В тусклом свете, пробивающемся сквозь купол, поблескивали приготовленные к обеду венки ножей, ложек и вилок.
- Я никогда не ем в этом зале, - сказала мне полушепотом Ф. Г.
Мы спустились к прудам. Здесь у воды трава была еще по-летнему зеленой. Ф. Г. рассказывала мне о своем детстве, о Таганроге, где она родилась, о странном доме с пятиугольными наклонными потолками - архитектор уверял, что все так и было задумано и он боролся с однообразием. Она вспоминала о первых шагах на сцене, о кровавых расправах в Крыму, о Ялте времен Гражданской войны, о первом крымском красном театре, где она работала.