Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Статья Ваша снисходительна. Вы об этом безобразии, которое претендует на остроумие, пишете мягко и деликатно (очевидно, иначе нельзя). С этими "добрыми утрами" надо бороться, как с клопами, тут нужен дуст. Умиляющуюся девицу и авторов надо бить по черепу тяжелым утюгом, но это недозволенный прием, к великому моему огорчению. Все эти радиобарышни, которые смеются счастливым детским смехом, порождают миллионы идиотов, а это уже народное бедствие. В общем, всех создателей "Веселых спутников" - под суд! "С добрым утром" - туда же, "В субботу вечером" - коленом под зад! "Хорошее настроение" - на лесозаготовки, где они бы встретились (бы!) с руководством Театра им. Моссовета и его главарем - маразмистом-затейником Завадским.
Мне уже давно хочется загримироваться пуделем, лечь под кровать и хватать за икры всех знакомых.
Представьте, я еще жива. Это небольшая удача для меня, так как в этом страшном, так называемом академическом театре и на этих площадях я должна еще сыграть 6 раз, а пупок болит от криков.
Обнимаю. Ваша madame Собакевич, бывшая Раневская".
Мне всегда было непонятно - люди стыдятся бедности и не стыдятся богатства
ГРУСТНЫЙ СПИСОК
- Я ведь очень мало сыграла в театре. Давайте посчитаем, - Ф. Г. взяла листок. - О провинции вспоминать не будем - там просто огромное число ролей - более двухсот. Но вот Москва. В тридцать первом году я поступила в Камерный. И что же? Только одна Зинка в "Патетической сонате". И все. Затем ЦТКА - Васса Железнова и Мать в гусевской "Славе" - эту роль я очень не любила.
Я вспомнил книгу П. Л. Вульф и напечатанное там письмо Тренева, в котором, между прочим, есть несколько слов о Раневской, шутливо названной Треневым "красной примадонной", и ее Вассе. "Не посоветовалась со мной насчет Вассы и - дура, - замечает Тренев. - Я б ей категорически запретил эту трактовку, за которую ее правильно щипнули".
Я спросил, почему ругался Тренев.
- Не понравилась моя трактовка, - лукаво улыбнулась Ф. Г. - В печати меня упрекнули, что в моей Вассе недостаточно классового обличения. А я просто любила свою Вассу, восхищалась ею как человеком - для меня она была чем-то вроде Егора Булычева. И трагедия их сходна - сильные, умные люди, они не могут понять многое из того, что происходит вокруг, и оказываются за бортом.
Так вот Васса… А затем? Затем больше года перерыв.
Я вам не рассказывала, как меня пригласили в Малый театр? Тоже грустная история.
Я несколько лет играла в ЦТКА, в маленьком зале, где когда-то веселились благородные девицы. Теперь он называется Краснознаменным. Новое гигантское здание театра было уже почти готово. И мне было страшно подумать, что придется играть на сцене, на которую свободно въезжает танк. А этот огромный портал и зрительный зал, как Манежная площадь! И тут меня стал уговаривать Судаков, режиссер Малого театра, перейти к ним. Сначала я колебалась, но потом согласилась. Судаков мне обещал хороший репертуар, и, откровенно говоря, меня взволновала сама мысль - играть на сцене, по которой ходила Ермолова, да и вообще в труппе Малого было много знаменитостей. Подала Попову заявление об уходе. Уходила со скандалом - отпускать не хотели.
Алексей Дмитриевич, рассердившись, кричал на меня:
- Неблагодарная! Куда вы идете? В клоаку ретроградства! Что вы там не видели?!
И потом в газету "Советское искусство" дал заметку "В погоне за длинным рублем". Это я-то за рублем гналась! Когда мне в Малом и прибавки никакой не сулили!
Но история началась уже после этого. Как я узнала, старейшины Малого оказались категорически против моего прихода в их труппу. И меня не приняли. Судаков об этом не сообщил, даже не позвонил. Из гостиницы ЦТКА, где я жила прежде, меня выставили. Вернуться к Попову я не могла - гордость не позволяла, и я переехала на кухню к Павле Леонтьевне. Там мне устроили ночлег.
Больше года я нигде не работала. Вы не знаете, что это был за год. Я почти ни с кем не говорила, обида терзала меня. Продавала свои вещи, спустила все, что у меня было, но никуда не ходила, не жаловалась - да и на что жаловаться? На то, что я оказалась не нужной театру? Я вообще не могу ходить по инстанциям с поклонами и просьбами - для меня это противоестественно. Павла Леонтьевна незадолго до смерти мне сказала: "Прости меня, я тебя воспитала порядочным человеком". Может быть, она права.
Не помню как - кажется, рассказал кто-то из актеров, но моя история стала известна Михаилу Борисовичу Храпченко - он тогда возглавлял Комитет по искусству, ну как теперь министр культуры. И вот Михаил Борисович вызвал меня - я тогда уже была "заслуженной", - задал несколько вопросов, упрекнул, что я не обратилась к нему раньше, а сам что-то писал. Затем протянул мне написанное. Это был приказ о моем зачислении в труппу Малого.
- Спасибо, Борис Михайлович (я тут же перепутала его имя-отчество), но пойти в этот театр я не могу. Я не смогу играть в коллективе, которому меня навязали приказом.
- Да, понимаю. Тогда сделаем вот что. - И он исписал новый лист бумаги. На этот раз это был приказ о выплате мне зарплаты за то время, что я не играла, - "за вынужденный прогул".
- Борис Михайлович (я продолжала настаивать на своей интерпретации), Борис Михайлович, мне дорого ваше внимание, но этих денег от театра я принять не могу. Я не работала - за что же деньги?!
- Ну и зря вы так сделали, - сказал я.
- Не знаю, не знаю. Но я не могла поступить иначе. Меня бы угнетало одно сознание, что я воспользовалась высоким покровительством. Давайте лучше подведем итог. Итак, в Малый я не попала. Затем киносъемки, потом война. Позже Театр Революции, "Моссовет".
Ф. Г. быстро писала на листке названия спектаклей, в которых она играла.
- Итого шестнадцать. Это за сколько лет?
- С тридцать первого года - тридцать восемь лет.
- Шестнадцать ролей за тридцать восемь лет. Вот это преступно! Мало, безумно мало!
В роли Вассы Железновой. 1939 г.
СВЯЗЬ ВРЕМЕН
- Анна Андреевна была деликатнейший человек! Она терпела даже мою ненормативную лексику! - сказала Ф. Г. - Никогда не лицемерила, не делала вида, что мой мат ей претит. Только если я чересчур увлекалась - а такое в запале случалось, - мягко останавливала меня не словом, а улыбкой, жестом. Был у нее такой жест - царственный, - Ф. Г. изобразила нечто очень плавное. - Я ей говорила: "Таким жестом английская королева приглашала любовников в свою спальню". Она очень смеялась.
А как Анна Андреевна носила вещи! Я поражалась: простая кофта, довольно грубой вязки, смотрелась на ней мантией, а шарф, покойно лежащий на груди, выглядел горностаевой опушкой. Я думаю, дело даже не в том, что находилось на ней, а в том, как она держалась, несла себя! Каждый чувствовал, что перед ним Ахматова. Поэт! Понимаете, о чем я?
- Да, понимаю, - ответил я. - И тоже почувствовал это.
- Что почувствовали? - изумилась Ф. Г. - Это невероятно! В следующий раз вы мне скажете, что присутствовали на коронации Александра Третьего, Освободителя, и я должна буду верить вам. - В голосе Ф. Г. звучали обреченные нотки. - Я одного не могу понять, откуда у вас эта скрытность: я столько раз говорила вам об Анне Андреевне, и вы ни разу не сказали, что видели ее. Ну как же так можно, голубчик?! Я что, уже вышла из доверия?
- Мне стыдно вспоминать об этом, - сказал я.
- Если человек способен испытывать чувство стыда - еще не все потеряно! Не тяните и рассказывайте!
Я рассказал Ф. Г., что, когда мне на факультете журналистики утвердили темой диссертации Михаила Кольцова, только что реабилитированного, Михаил Михайлович Кузнецов, прекрасный критик и литературовед, сказал мне: "Все книги Кольцова уничтожены. Может, что осталось в спецхране, посмотрите там, предварительно получив допуск. А главное, отыщите людей, которые Кольцова знали. И все записывайте! Без этого вашей работе - грош цена. Начнете с Бориса Ефимова, его родного брата, крокодильцев поищите, кто жив еще. Вот с Виктором Ардовым поговорите, он старый волк, наверняка многое знает".
- И вы пошли на Ордынку? - поторопила меня Ф. Г.
- Виктор Ефимович назначил там встречу для беседы. В его квартире - идти через длинную подворотню, деревянная дверь налево, и комнаты с низкими потолками и арочными сводами. Вы же там были?
- Не раз. Не отвлекайтесь, что дальше?
- Виктор Ефимович рассказывал много и очень интересно - я еле успевал записывать. А потом вошла очень изящная женщина и сказала: "Витя, неплохо бы выпить чаю - ты уже уморил гостя!".
- Это была Ниночка Ольшевская, его жена, - сказала Ф. Г.
- Наверное. Когда она расставила на столе чашки, пирожные, сыр и еще что-то, она подошла к узкой двери, постучала в нее и после "Да-да" распахнула: "Анна Андреевна, чаю не хотите ли?". И из узкой, как пенал, комнаты с одним окном вышла женщина точь-в-точь такая, какой вы сейчас ее описывали. С королевской осанкой. И длинным легким шарфом - он лежал на ее груди двумя параллельными линиями.