Всего за 239.9 руб. Купить полную версию
Так вот я и думаю: кто же может контролировать наши детские впечатления? А если вообще мы их сами выбираем? По собственной воле?
Ф. Г. встала, подошла к своему столику, тоже из "карелки", открыла маленький ящичек и достала оттуда несколько листочков:
- Я тут отыскала для вас еще несколько коротеньких моих заметок, давно написанных. Да-да, конечно, связанных с детством. Но то, что вам рассказала, записать никогда, наверное, не решусь, а то, что вы прочтете, я вам не рассказывала, а в свое время записала. Записала для Алеши Щеглова. Мне казалось: вот он вырастет, я все так же буду ему интересна, он захочет узнать обо мне то, что сейчас ребенком еще не понимает, а меня уже не будет. В жизни все, правда, оказалось по-другому: он стал взрослым, у него началась своя жизнь, и, хотя я еще жива, написанное много лет назад ему уже не нужно...
Вот эти тетрадные листочки в клеточку, исписанные красным карандашом. Они о другом, но и о том же: "Меня иногда спрашивают: "Как вы думаете, идти мне на сцену или в архитектурный институт?".
Мысли тянутся к началу жизни - значит, жизнь подходит к концу. Попытаюсь взять у памяти все, что она сохранила, чтобы рассказать тебе, Алеша, как я стала актрисой.
Мне четыре года. В детскую входит бабушка, очень бледная, она говорит, что мама больна и что если мы, дети, будем шуметь и бегать по комнатам, мама умрет.
Мне делается страшно, и я начинаю громко плакать.
Потом я вхожу в комнату. В ней никого нет. На столе стоит ящик, очень красивый. Я заглядываю внутрь ящика - в нем спит мой новый братик.
Мне жаль брата, я начинаю плакать. Мне очень хочется посмотреть на свое лицо в зеркало. Я сдергиваю с зеркала простыню и начинаю себя рассматривать. И думаю: "Вот какое у меня лицо, когда я плачу оттого, что умер брат".
И мне уже не жаль брата, я перестаю плакать и думать об умершем.
Это был день, в который выяснилась моя профессия".
Фаня Фельдман с братом
МАРШАК - ПОЭТ
- Вот мы с вами говорили о Маяковском. А знаете, кого из своих современников-поэтов он ценил? - спросила Ф. Г. - Притом, что знал цену поэзии и высший балл ставил прежде всего самому себе?
Восторг у него вызывали стихи Маршака. Он не раз повторял строчки из "Цирка" - детской книжки с изумительными рисунками Лебедева. Вы не видели ее, не могли видеть - ее издали до Рождества Христова - в двадцатых годах и единственный раз! Маяковский нараспев - сама слышала, - рубя строки, будто Маршак писал, как он, ступеньками, произносил своим бархатным голосом:
По проволоке дама
Идет, как телеграмма.
Я, как идиотка, бегала по лавкам и покупала детские книжки Маршака и Лебедева - "Цирк", "Вчера и сегодня", "Мороженое". Лебедева потом объявили формалистом, а он делал искусство: минимум красок, графичность и условность. Голова, рубашка, брюки и ботинки - ни ног, ни рук, ни живота, а все ясно. И это тоже поэзия.
Я притащила эти книжки к Гельцер, - надеюсь, вы слыхали о такой приме балета, - читала ей все вслух, все. И про старинную лампу, что плакала в углу, за дровами на полу. До сих пор помню:
А бывало, зажигали
Ранним вечером меня.
В окна бабочки влетали
И кружились у огня.
Я глядела сонным взглядом
Сквозь туманный абажур.
И шумел со мною рядом
Старый медный балагур.
Не выдержала и расплакалась.
- Что ты, деточка? - спросила Екатерина Васильевна.
- Вспомнила детство. Это все про меня, - призналась. Она прижала меня к себе, как ребенка:
- И про меня тоже, но я не плачу. Слезы губят глаза. Ну, эти стихи в самом деле поэзия. Горький, которого вы не цените, призывал сочинять для детей, как для взрослых, но лучше. Так писал у нас только Маршак.
- А Агния Барто, Михалков? - спросил я.
- Вы говорите о хорошем виршеплетении, а я о поэзии, - пояснила Ф. Г. - Маршак приучал детей к ней, Михалков - к рифмованным строчкам. И получал награды. Вы знаете, что ему дали Сталинскую премию за "Дядю Степу"?! Михаил Ильич Ромм после этого сказал, что ему стыдно надевать лауреатский значок.
Про Михалкова и говорить не хочу. Тут случай особый. Язвительный Катаев как изобразил его в "Святом колодце"! Придумал ему псевдоним - Осетрина, - он действительно похож на длинного осетра. И живописал его способность, нет, особый нюх, всегда оказаться среди нужных людей в момент, когда те фотографируются.
Маршак - человек другой породы. Поэт. Переводы сонетов Шекспира - шедевр, хоть ему и пришлось ломать голову, как превратить героя в героиню: стихи, воспевающие мужскую любовь, не пропустили бы ни в одном издательстве.
Я была у него в гостях, в новом доме на Садовом кольце - ужасное сооружение! Это возле Курского. На проезжую часть Самуил Яковлевич окна не открывал - там шум, как в ткацком цеху, днем и ночью. Машины, трамваи - гудки, звонки. Никто еще не додумался запретить сигналы, и все с восторгом распевали песни о "звенящей и гулящей красавице-Москве". Кошмар!
Маршак в этом доме встретил войну. И когда начались бомбежки, рассказывал мне, всегда стучал в стенку своей экономке-немке:
- Амалия Фридриховна, ваши прилетели!
- Доннер ветр! - ругалась она.
Самуил Яковлевич читал мне и переводы из Бернса - он тогда увлекся английской поэзией. Это - до войны, по-моему, после "Подкидыша", потому что он начал хвалить мою Лялю, и я с ужасом подумала: "Сейчас вспомнит Мулю!". А он только сказал:
- Вы сыграли трагическую женщину.
И все. Не стал объяснять, и я была благодарна ему.
Фаина Георгиевна считала Самуила Маршака поэтом с большой буквы
ЛЕНИНГРАДСКИЕ ГАСТРОЛИ
Из Ленинграда Ф. Г. прислала письмо - рассказ о бессонной ночи, проведенной в вагоне. Милая администрация вместо обещанного билета в двухместном купе сэкономила 2 руб. 20 коп. и вручила Раневской билет в четырехместное.
Чувство юмора, никогда не покидающее ее, помогло живо описать поездку:
"Очень Вы меня тронули, когда носились по перрону семимильными шагами, чтобы обменять билет. Кстати, на билете ясно сказано, что купе четырехместное.
После того как мы все заулыбались по поводу того, что я в купе осталась одна, и я послала Вам из окошка традиционные воздушные поцелуи, придя к себе, я обнаружила трех мужчин, которые выразили мне свои восторги в связи с тем, что они мои попутчики. Мужчины пахли всеми запахами "Арагви". Меня немного огорчило то, что я на диете, ибо у моих кавалеров были припасы острых закусок и вин.
Я кинулась к девушке-проводнице, которая предложила мне переселиться в отдельное купе, предупредив, что там никого нет, и не будет. Это купе обычно не имеет спроса - оно на колесах.
Я просидела ночь на своей койке, колеса неистово тарахтели, и я подпрыгивала, стукаясь головой о верхнюю полочку. Кроме этого неудобства, было еще одно - сортир рядышком, и все население вагона опорожнялось неистово всю ночь.
Лежать на койке не удавалось, - подскакивая, я рисковала очутиться на полу. Милая девочка-проводница часто наведывалась, чтобы удостовериться в том, что я невредима, за что и получила от меня десятку.
Население моего вагона выражало мне сочувствие, когда увидело меня утром синюю, несмотря на румяна.
Ленинград был обоссан дождем, нудным и холодным, как в глубокую осень".
Ф. Г. не написала только о том, что после бессонной ночи ей предстоял спектакль.
Через день я позвонил ей в гостиницу - она жила в 300-м номере "Европейской" - почитатели ее таланта предоставили номер, где она уже не раз останавливалась.
Первый спектакль, несмотря на бессонную ночь, прошел отлично. А играть было трудно - зал на две с половиной тысячи зрителей и никакой акустики. Появление на сцене Раневской встретили с таким энтузиазмом, что остановилось действие и Ф. Г. никак не могла начать роль. Овация разразилась и после спектакля.
- Меня так принимали, что мне неудобно даже об этом рассказывать, - сказала Ф. Г.
"Неистовая любовь ко мне зрителей, - написала она, - вызывает во мне чувство неловкости, будто я их в чем-то обманула".
МАДАМ СОБАКЕВИЧ ПРЕДЛАГАЕТ
По просьбе Ф. Г. я послал ей в Ленинград свою статью "Сатира не для эфира?" - ее напечатали вместе с моим портретом в пятом номере "Журналиста". Ф. Г. прислала в ответ письмо:
"Милый Глеб, извините за бумагу цвета тифозного испражнения. Простите невольную невежливость - мое долгое молчание. Кажется, у меня началась еще одна болезнь: "аграфия". Не могу писать, но хочется быть вежливой, иначе Вы перестанете обучаться у меня хорошему тону. Приходится с помощью письма благодарить Вас за отправку сигарет, за журнал с Вашей статьей, где Вы изображены со следами былой красоты!