Шли понагнувшись. Ход, не расширяясь, но и не сужаясь, петлял с десяток метров и вдруг резко оборвался. Бабушка вовремя остановилась, Ваня, протиснувшись вперёд, с любопытством заглянул в тёмную яму. Василиса Гордеевна поводила фонариком: яма была узкая, как колодец, но глубокая, дна не видать. Ваня вопросительно поглядел на бабушку. А Василиса Гордеевна легла на землю и, заглядывая внутрь и по–прежнему светя фонариком, принялась кричать, приказав Ване повторять за ней слово в слово:
- Дедушко–суседушко–о!
- Дедушко–суседушко–о!
- Стань передо мной, как лист перед травой - ни зелен, как дубравный лист, ни синь, как речной вал…
- Приходи, каков я!
- Приходи, каков я!
Ещё и эхо откликалось на слова - поэтому шум в подземелье стоял изрядный, если был тот, кто слушал - не услышать их он не мог. Василиса Гордеевна подождала - но ответа не было. Ваня же, пока бабушка не видит, оттопырил шерсть из ушей - чтоб лучше слышать, но и так тоже ничего не услыхал. Бабушка, став на карачки, сильнее перегнулась в яму, так что Ваня, испугавшись, что она свалится туда, схватил её за подол. Ни ответа, ни привета из земляного колодца по–прежнему не шло. В сердцах Василиса Гордеевна буркнула:
- Заснул он там, что ли?! Вроде до зимы ещё далеко - в спячку ударяться. Ну–ко, Ваня, по-другому попробуем: Шишок, кричи, хозяин зовёт…
- Эй, Шишок, хозяин тебя зовёт! - закричал Ваня в яму, подставив ладони ко рту. - А кто это - хозяин? - обернулся он к бабушке.
- Ты ведь зовёшь… Ты и есть хозяин.
- Я–а?! - Ваня так и обомлел.
А званый опять не отзывался.
- Тьфу! - плюнула в сердцах Василиса Гордеевна. - Не желат… Ну ладно - придётся возвращаться несолоно хлебавши.
Тем же путём пошли обратно, только дверцу, заметил Ваня, бабушка запирать не стала.
- А он что - в яме и живёт, Шишок этот? - спросил Ваня, когда вылезли наверх, вытащили шерсть из ушей, бросили её в печку и бабушка захлопнула крышку подполья.
- Ну, как сказать…
- А он не труп ходячий? Я их навидался там, мертвяков этих, - в морге, в больнице‑то, больше не хочу…
- Какой тебе труп! Шишок - он и есть Шишок. Постень.
Василиса Гордеевна поставила самовар, навалила красных углей ему в трубу, сверху надела яловый сапог книзу голенищем, сапог заходил в её руках книзу–кверху, навевая нутряной ветер, и - угли запылали. Когда вода закипела, сели пить чай.
Но не выпили и по паре чашек, как вдруг крышка подполья со стуком и бряком, как пробка от шампанского, взлетела к потолку, ударилась об него, а под крышкой оказался кто‑то полосатый, с балалайкой под мышкой. Этот кто‑то легко опустился на пол, будто вцепился не в тяжеленную деревянную крышку, а в парашют. И Ваня узнал свою давно пропавшую больничную пижаму, штанины были подкачены и всё равно волочились по полу - тот, кто был в неё облачён, ростом не отличался. Из‑под штанин виднелись крепкие босые ноги, лица же Ваня никак не мог разглядеть - человек всё ещё стоял с крышкой на голове.
- Ты чё это дом ломашь? - сердито приветствовала гостя Василиса Гордеевна. - Без шуму у тебя никак не получатся заявиться, да?..
Пришелец снял с головы крышку и, наклонившись, приладил её на место - а когда распрямился и поглядел на них, Ваня подскочил и криком закричал: потому что у того, кто вылез из подполья, лицо было Ванино… Ростом он был Ване по плечо, голова здоровая, нечёсаная и лохматая, волосья серые, как у него же, когда он жил в больнице. А лицо - сегодняшнего Вани… Кричал Ваня не переставая - пока Василиса Гордеевна не шлёпнула его хорошенько по щеке. Тогда Ваня прекратил орать, только стоял с вытаращенными глазами.
- Ну вот как вы меня встречаете! - заговорил низким - мужским - голосом лохматый Ванин двойник. - Орёте, как резаные. И чё тогда звали?
Подпольщик придвинул к столу табуретку, сел, закинув ногу на ногу, и пристроил к табуретке балалайку. Обомлевший Ваня увидал, что подошва закинутой ноги поросла щетиной, как щёки небритого неделю мужика. Посреди груди на пижаму была приколота медаль. Ваня не знал куда глаза девать: в лицо своё смотреть страшно, посмотрит на ноги - шерсть на подошвах, бр–р, в дрожь бросает, а тут ещё посреди туловища медаль за отвагу…
- Ваня, - сказала Василиса Гордеевна, указывая глазами на пришельца и как ни в чём не бывало прихлёбывая чай с блюдечка, - это вот и есть Шишок. Шишок, а это твой хозяин…
- Да уж вижу, - почесав подошву, отвечал Шишок. - Пужливый больно - а так ничего. Наконец‑то хозяин в доме объявился, а то ведь позорище - изба сколь времени без хозяина стояла! Сколь времени одни бабы тут заправляли - стыдоба!
- А тебе не стыдоба! А я‑то думаю, куда это балалайка пропала?.. А он её подтибрил! Хорош гусь, нечего сказать.
- А она тебе нужна, балалайка эта, ты на ней играешь? - кладя инструмент на колени, подальше от рук Василисы Гордеевны, ворчал Шишок. - Это Валькина балалайка, не твоя вовсе.
Что это за Валька такой? - зацепился Ваня за новое имя. Или… такая?..
- Не моя? А на чьи деньги куплена? Да ладно тебе - вцепился в струмент мёртвой хваткой, что я, его отыму, что ли? Нужон он мне больно. Поставь–ко хоть вон в угол - никто не возьмёт, не бойся.
- Ничё, пускай тут полежит, своя ноша не тянет.
- Своя… - проворчала Василиса Гордеевна.
А Шишок, распахнув рот, одну за другой, как фокусник в цирке, стал кидать туда сушки. (Ваня и не знал, что рот его на чужом лице может так широко открываться, попробовал так же раззявить, но у него ничего не вышло. Мышцы, что ли, у этого Шишка какие‑то другие…) Переправив в себя все сушки до единой, Шишок стал мрачно жевать. Оглядев стол, спросил с укоризной:
- А подушечки где? Всякая гадость наставлена, а подушечек нет…
- Не выпускают уж подушечки те, - наливая себе четвёртую кружку чаю, сказала Василиса Гордеевна.
- Ли–ко! Вот так всегда! Как что хорошее - так они не выпускают. А ландрин есть?
- И ландрину нету.
- Тоже не выпускают?!
- Тоже.
- Тьфу! - в сердцах плюнул Шишок, поднялся и пошёл вон, волоча балалайку за собой. Ваня побежал за ним следом.
Заглядывая в каждую комнату, Шишок одобрительно кивал:
- Так, всё на своих местах, ничего не переменилось. Молодца, Василиса Гордеевна, ничего не скажешь - мо–лод–ца!
- Да уж, для тебя специально старалися! Чтоб Шишку угодить! - ядовито говорила бабушка.
Шишок остановился у простенка с фотографиями и, ткнув в бородатого мужичонку, лежащего на крыле взлетающего самолёта, гордо сказал Ване:
- А это я, хозяин, узнаёшь?! Героический солдат, кому попало ведь медали "За отвагу" - то не давали…
- Вы–ы? - ошеломлённо спросил Ваня и, замявшись, добавил: - Так у вас же тут совсем другое лицо…
- Чего ты мне выкаешь - чай не баре! Другое лицо… Какой хозяин - такое и лицо. Сейчас ты мой хозяин - и лицо у меня твоё. А тогда был другой хозяин, и лицо, значит, другое.
Приглядевшись, Ваня понял, что и вправду лица у дедушки Серафима Петровича и Шишка на фото очень похожие, только Шишок с бородой, а дедушка бритый.
- Так ты что - лица можешь менять?!
- А ты, что ль, не можешь? Вот погляжу я на тебя лет в двадцать, а после в семьдесят - совсем разные на тебе будут лица.
- Ну–у, так это же совсем другое.
- Чего другое - ничего не другое.
Шишок уселся на подвернувшийся стул, закинул ногу на ногу, сверху балалайку пристроил и, закатив глаза, затренькал что‑то без складу и ладу, потом шваркнул трёхстрункой об стол и запричитал:
- Эх, как вспомню, как умирал старый хозяин, царствие ему небесное, - если он там, конечно, - так и заплачу в голос! Он умер - и лицо его с меня сошло. И сколько времени я без лица ходил! Вспоминать тошно. Это ужасти какие‑то… Даже кошки от меня шарахались. А сейчас, спасибо Василисе Гордеевне, - поклонился ей Шишок, - что хозяина домой воротила, и я с лицом теперь, как домовику и положено. Дай, хозяин, облобызать хоть тебя…
Шишок подскочил к Ване и, пристроив голову на его плече, обмочил слезами всю рубашку - даже до тела достало. Ваня смотрел на Василису Гордеевну, стоявшую на одной ноге, спрашивал её глазами: что делать‑то? Как его утешать? Бабушка, не сдвинувшись с места, ткнула Шишка своей клюкой в бок:
- Ну хватит, хватит сырость разводить, ровно маленький. Самому уж годков‑то… не буду говорить сколько, чтоб робёнка не пугать. Мы ведь не просто так тебя звали - а по делу. Вот и пошли побалакаем.
Слёзы у Шишка мгновенно высохли - и следов не осталось. Он небрежно оттолкнул Ваню и, подхватив свою балалайку, отправился следом за бабушкой.
Вновь все расселись вокруг стола - ещё самовар не успел остыть. Шишок протянул руку за чашкой - и Ваня углядел, что и ладони у него слегка шерстистые… не такие, конечно, как подошвы, а покрыты вроде как двухдневной щетиной. Ваню опять передёрнуло. А Василиса Гордеевна между тем говорила: