Иванов Альберт Анатольевич - Деревянный хлеб стр 9.

- Врут они. Не хотели б! Раз они девчонки, значит, они не могут этого сильно хотеть. Не умеют. Бантики, фантики, куколки… А старики, так они верят, что помрут, потому что они старые, - доказывал Санька. - У них все в мозгу изменяется. Моя бабушка говорит: "Как я плясала молодая! Ни за что не верила, что постарею. И вот, пожалуйста. Скоро на вечный покой". Понял? Я об этом всю ночь думал. Смерть, она не сразу приходит, она в тебе поселяется, когда ты родился, и вместе с тобой растет. Ты растешь, и она растет. А как ты совсем вырастешь, ты и помрешь. Дошло?

- Вырастешь? - недоумевал Юрка, утопая в Санькином словесном омуте.

- А как же! Все старые - очень взрослые, а смерть - это когда ты стал самым взрослым, больше не можешь, больше тебе уж некуда. Вот любая старушка взрослее тебя, значит, она раньше тебя помрет.

- А если от опасной болезни? - озадачился Юрка.

- Ладно, опоментайтесь, панове. Опомнитесь, - угрюмо прервал Коршун. - Когда мы вырастем, таблетки иль порошки изобретут - никто помирать не будет.

- Даже от пули? - восхитился Юрка.

- Ага.

- От пули-то, может быть, - размышлял Юрка. - А от снаряда?

- Цо ты хцешь! Что ты хочешь?! Склеют. Живую врачебную воду придумают.

- А от бомбы? - выпытывал Юрка.

- От бомбы - нет, - расстраивался Санька. - Одна пыль останется.

- А-а, от бомбы пусть, прямое попадение редко бывает, - вдруг повеселел Юрка. - Главное, от пуль и осколков вылечат. Уже и сейчас лечат, если несмертельная рана. А тогда и подавно: старое сердце вынут, и нате вам новое. Пойду я доктором учиться, - загорелся он. - А что? Свой врач! Я для вас что хочешь!

- А может, и их оживят… - Витька смотрел на далекий холм с братской могилой. - Вдруг такая наука будет? По одной косточке всего определят и поставят на ноги: живи. Их в первую очередь, они герои. Скажут: "Живите, дорогие товарищи, на здоровье".

- Но всех на свете умерших оживлять не станут, а по выбору, - твердо сказал Санька. - Моего отца, погибшего на войне. Бабушку и маму, если они… Ну, и нас: меня, тебя и тебя. Всех наших родичей, других хороших людей. А вот Пожарина - нет и жадоб-спекулянтов - нет, они сами за три щеки жрут, а ты - голодай! И всех фашистов - нет! Пусть под землей прут!

- Конечно! Еще бы! - поддержали его друзья. - Драгоценные лекарства на них тратить!

И так приятно было считать себя бессмертным. Они еще совсем молодые, а врачи уже стараются, изобретают, ищут. И обязательно найдут. Сколько уже разных лекарств понапридумано. Ну, хотя б через двадцать лет да найдут! И вообще, если от пуза питаться, можно сто пятьдесят лет прожить - научно доказано. Не вечно же по карточкам хлеб давать будут.

Захлюпали понтоны, машины и телеги пошли чаще, мост колотила беспрерывная дрожь. Солнце накрыло знойным куполом реку, город и поле - от горизонта до горизонта наступил день.

Обмен

Здесь, возле моста, обычно собиралось много пацанов. Свои, дворовые компании, раздельно полеживали на песочке, купались, играли в "отмерного". Это была ТА игра! Что-то взявшая от чехарды, что-то от прыжков через "коня". Проводится черта, и все, присев, прыгают разом с места, как лягушки. Кто неудачно окажется ближе всех, тот и "отмерной". Он становится у черты, согнувшись и крепко уперев руки в колени. С гиком прыгают через него мальчишки, гулко отталкиваясь ладонями от спины, и отмеряют ему новое расстояние по самому дальнему прыжку. Все дальше отходит он… А когда уже невозможно через него перемахнуть - слишком далеко стоит он от начальной черты! - разрешается делать двойной прыжок. Но это лишь в том случае, если "отмерной" согласится. Он имеет право попробовать свои силы и перескочить через кого-нибудь, кто временно займет его место, - одним махом. Не вышло, опять становись - все теперь будут прыгать двойным на законном основании.

Затем снова все останавливаются, совещаются и предлагают тройной прыжок. И так можно до бесконечности.

Ну, конечно, если кому-то не повезет, не сумел перемахнуть, сам теперь становись "отмерным", и игра вспыхнет вновь.

Бывали случаи, когда подбирались такие лихие прыгуны, что как бы загоняли "отмерного" от самой первой черты далеко в степь…

Вот Саньке пришлось быть "отмерным" часа два - чуть в обморок не упал. Спасало лишь то, что ему разрешали разок-другой окунаться в реке.

А какие начинались свары, когда на одну игру сходились разные компании! Пацаны выгораживали своих, жилили, кричали:

- Я тебе дам!

- А я тебе как дам!

- Я тебе еще не так дам, свои не узнают!

- А я тебе так дам, что своих не узнаешь!

Пожарин любил стравливать компании пацанов:

- Эй ты, дай вон тому!

А потом с наслаждением смотрел "кино": начинается драка, вмешиваются дружки с обеих сторон. Побоище!.. Он хохочет, от восторга хлопая себя по голым коленкам:

- Так его! А его так!

Он, гогоча, с размаху падает на кучу малу, внизу вопят, пищат и воют, пытаясь вырваться.

Вмешиваются взрослые, орут с моста:

- Хулиганье! Шпана! Милиция!

Куча мала распадается, помятые, исцарапанные пацаны разбегаются, расходятся и расползаются, грозят друг другу кулаками, мрачно кричат: "Еще встретимся!", словно не встречаются каждый день на реке, а видятся раз в год.

Как-то Санька нашел в песке финку и подарил Пожарину: хотел подольститься. Лезвие было стальное, тонкое и сгибалось почти колесом. Рукоятка набрана из множества прозрачных плексигласовых женских пуговиц, плотно подогнанных одна к другой; она разноцветно светилась на солнце. Пожарин обрадовался и похвалил: "Ты - молоток!" - молодчина, значит.

Наверно, финку потеряли цыгане в длинных ярких рубахах, подпоясанных узкими ремешками, потому что никто из больших ребят назад не требовал, хотя Пожарин ею хвастался.

Цыгане часто располагались привалом у моста, прежде чем рассосаться по городу. Мужчины начищали сапоги и щелкали кнутами, разгоняя собак, которые сразу сбегались невесть откуда. Женщины, став на корточки у реки и окуная в воду гребни, терпеливо расчесывали свалявшиеся черным войлоком длинные волосы. А замурзанные бесштанные цыганята, выпятив пузо, разгуливали всюду на тонких ногах, покрытых цыпками, и зорко высматривали, что стырить.

Пацаны с ними не связывались, боялись отведать кнута. А вот зачем цыганам кнуты? Санька никогда не видал у них коней. "Они своих баб лупят со скуки, - объяснял Колька Пожарин. - А кони-то у цыган есть, ворованные. Они их далеко оставляют, сюда только приведи. Милиция отымет запросто! Щас коней мало, в деревне коровами пашут, а то и танком".

Проклятая финка… Если бы знать…

… Они возвращались домой по мосту, повыше поднимая босые ноги и осторожно ставя на всю ступню, доски настила - ершистые, занозистые, такую щепочку вгонишь - взвоешь.

У конца моста к вечеру собирались деды и бабки, они безмолвно стояли, как сваи, с ивовыми прутьями и крапивой, терпеливо поджидая малолетних внуков, которым строго-настрого запрещалось ходить так далеко, на тот берег. Старики и старушки с неожиданно молодой резвостью ловили внуков, бросавшихся врассыпную, и радостно драли за то, что они свободно могли утонуть, но, к счастью, не утонули. Сколько раз подслеповатая бабушка хватала вместо Саньки, когда он был еще дошкольником, кого-нибудь вроде похожего и охаживала крапивой по заплясавшим ногам. "Я чужой!" - отбиваясь, вопила жертва. Бабушка растерянно выпускала, и Санька тогда подходил смело, потому что гнев у нее прошел и она теперь не будет на нем вымещать свои страхи. Он поднимался с бабушкой по лестнице, залетая вперед, и виновато улыбался - задабривал. Она карабкалась молча, но, как только останавливалась передохнуть, поносила его всячески: "Ах, чтоб тебе пусто было, мы с ума посходили, а ему байдуже, мать тебе покажет, безотцовщина, штаны дегтем вымазал - стирать не настачишься, Игорек - через два дома - чуть не утонул, еле откачали, и откуда ты на мою голову навратился, рожа твоя немытая, когда же наконец это кончится!" Солнце уходило к закату - тени с каждым шагом удлинялись вниз по ступенькам, словно Санька и бабушка растягивали их за собой, пока не перечеркивали длинными полосами всю лестницу сверху донизу…

У лестницы Санька, Юрка и Витька внезапно увидели Пожарина и высокого усатого дядьку, по прозвищу Три Поросенка. Прозвище он заработал из-за трех поросят, что обитали у него в сарае во дворе. Три Поросенка понавез им гору вкуснющего турнепса, и они целыми днями хрюкали и жевали, неимоверно поправляясь, - с такой-то пищи. Это был тот самый сапожник, который каждую ночь, возвращаясь в казарму, опрокидывал десятки ведер в коридоре, весело добираясь по стенам к своей комнате. Но сейчас он был трезвым, хмурым и почему-то оглядывался.

Ребята поздоровались.

- Привет, - осклабился Пожарин, а Три Поросенка ничего не сказал.

Санька, Юрка и Витька, охваченные одной и той же мыслью, напряженно поднялись на несколько ступенек, еще на несколько, еще… И одновременно обернулись.

Пожарин и сапожник направлялись явно к дому Лысой Тетки.

- Жебы их нагла кров зеляла, злодеи, - процедил Коршун. - Чтоб они задохнулись кровью, воры! Видали? Одна компашка, - протянул он. - Завтра мы…

- Их вон сколько - с Теткой! - прервал его Юрка.

- Слушай, друг, - презрительно заметил Витька. - Нас тоже трое. Придумаем. А не хочешь, как хочешь.

- Конечно-конечно, - заюлил Юра. - Я хочу.

Они остановились возле казармы.

- Завтра в семь ноль-ноль утра общий сбор на макушке твоего замка, - приказал Коршун.

- Чего?

- На колокольне замка.

- А это не замок, это монастырь.

- Все равно крепость. До видзэня, панове.