Иванов Альберт Анатольевич - Деревянный хлеб стр 8.

- Вставай, - прорвался в ушах голос Витьки. - Как новенький!

- Спасибо, - Санька, морщась, встал.

А Юрка и Витька внезапно повалились в траву и стали, хохоча, кататься с боку на бок.

- Я предупреждал, - отдышавшись, сказал Коршун. - Опасное дело.

- Кровопролитное, - поддакнул Юрка. И они опять повалились в траву.

Губы у Саньки невольно задрожали, и он тоже засмеялся. Он смеялся сквозь слезы, и поэтому мир вокруг был какой-то радужный, окрашенный в цветные полосы.

- В следующий раз крышку от кастрюли подложи, - посоветовал Витька.

И река, и степь, и небо

Дома Санька обедал стоя.

- На солнце обгорел, там кожа непривычная, - покраснев, объяснил он маме и бабушке. Хорошо, что еще успел переодеться и теперь щеголял в залатанных лыжных штанах.

- Жарко тебе в них, - покачала головой мама.

- А чего ж единственные брюки трепать, - по-хозяйски ответил сын. - Не напасешься!

Маму его ответ устроил, но бабушка смотрела на него недоверчиво. Поэтому он на всякий случай ей подмигнул: у него с бабушкой были особые отношения. Она в нем "души не чаяла" - излюбленное ее выражение.

Когда мама ушла на работу, бабушка разыскала брюки и начала ахать, охать и эхать:

- Ох, кто ж тебе их так источил! Ах, и где же ты так продырявился? Эх, какие брюки были!

- Маме скажем: их моль побила. Это ж чистая полушерсть - не сегодня, так завтра побьет!.. А изнутри большую латку поставь, чтоб не расползлись, - посоветовал он.

- Тебе бы голову залатать, - рассердилась бабушка. - Пустая она у тебя, слышно, как ветер свистит. И когда ты поумнеешь?

- Завтра, - серьезно ответил Санька.

Дверь отворилась, и в комнату просунул голову Пожарин.

- Выдь на минутку.

"Неужели он узнал, что мы узнали, что он знает Тетку, а она знает нас, и вот он узнал…" - замельтешили в "пустой" Санькиной голове беспокойные мысли.

Ни жив ни мертв, он вышел в коридор.

- Долго мне твою духовушку ждать? - ужасающе спокойно сказал Пожарин.

- Духовушку?! - обрадовался Санька. Раньше это требование приводило его в содрогание. - Пожалуйста! Хоть сейчас! Сию минуту!

Пожарин остолбенело глазел на него, не понимая такой глупой радости: у него духовое ружье забирают неизвестно на сколько дней и, может, еще не вернут, а он сияет.

- Бабушка! - распахнул дверь Санька. - Можно, я ему свое ружье пострелять дам? - И, не дожидаясь ответа, сорвал со стены духовушку. - На, тренируйся сколько влезет! Скоро вернешь?

- Ага, - пробормотал Пожарин. - Завтра…

А в коридоре процедил Саньке:

- Понятно. Тайком не мог? Думал, не верну? Думал, зажилю, а потом скажу: не брал, где свидетели? Хитер.

- Я не хитер, я и не думал…

- Хитер, - с уважением повторил Пожарин, удаляясь с ружьем под мышкой, - а дурачком прикидывается.

…Витьки Коршуна дома не было. Сколько Санька к нему ни заходил, его не заставал.

Под вечер он, морщась на каждом шагу, пошел в Алексеевский монастырь к Юрке.

Люди копошились в развалинах, складывали годные кирпичи в штабели и тут же из этих самых кирпичей что-то строили. Центральную улицу, начинающуюся от монастыря, можно было принять за чудом уцелевшую. Ровненькие шеренги старинных трехэтажных домов с колоннами и причудливой лепниной. Но улица эта странная, не сразу заметишь, что люди идут по ней насквозь, никуда не заходят, ниоткуда не выходят, из пустых окон вылетают птицы.

Эти дома - будто обложки уже несуществующих книг. Одни только фасадные стены, за которыми ничего нет, кроме груд кирпича и скрученных рельсовых балок.

Один такой "дом" особенно нравился Саньке. Высокий, с полукруглым фронтоном, а на нем - обширная мозаичная картина: Петр Первый строит свой флот. Мелкие плиточки - голубые, как море, которого Санька никогда не видел, и желтые, как золото, которого Санька не видал и подавно. Когда он вырастет, он узнает, что эта мозаика - работы знаменитого Врубеля. Фасад этот ломали долго - такой прочный! - он мешал тогдашнему движению десятку "эмок" разных учреждений. Потом в городе постепенно снесут почти все, что хоть как-то уцелело за время войны: старые церкви, особняки…

Но будущее было далеко, а настоящее - вокруг, и Санька, входя в Алексеевский монастырь к Юрке, полагал, что эти стены и башни простоят тут еще сотни лет. У них такой вид, словно их не строили, а они попросту появились сами по себе, как скалы или там деревья.

Он поднялся в усыпальницу. Мраморный ангел с ласковой грустью смотрел на него из угла: "Спи спокойно".

Юркина мама варила суп из вымоченной воблы - этот запах ни с чем не спутаешь.

- Гуляет, - сказала она.

И Санька пошел искать Юрку.

Возле угловой башни толпились ребята. Он подбежал. Мальчишки залезали в темную дыру подземелья, там мелькал свет фонарика и жутко гудели усиленные пустотой голоса: "Ого-го-го!.. У-у-у!.. А-а-а!"

- Ха-ха-ха! - одиноко хохотал кто-то, сладко ужасаясь собственной смелости.

- Чего там, а? - засуетился Санька, протискиваясь вперед.

- Куда прешь? - развопились пацаны. - Последним пришел, а лезет! В очередь становись!

Внезапно мальчишку, уже опустившего ноги в дыру, резко вытолкнули снизу - в полном молчании, обдирая руки, поспешно полезли наружу пыльные фигуры.

- Там, там… - бормотал чумазый мальчишка, в котором Санька с трудом узнал Юрку, - скелеты…

Мальчишки бросились в сторону от зияющей дыры. Новость пронеслась по монастырю, сбежались взрослые. Юркин отец полез вниз.

- Я тут свинцовую трубу раскопал, - рассказывал всем Юрка. - Стал копать дальше, а у самых ног как все обвалится! Гляжу - черепа!

Отец вылез быстро. Глаза у него были мрачные.

- Ну, что там? Что? - наступали на него.

Он закрыл дыру в подземелье ржавым куском железа и тяжело сказал:

- Люди там… Ребятам не давайте смотреть.

И ушел, припадая на покалеченную ногу.

Потом приехали милиционеры и военные. Чужих попросили на улицу. Саньку тоже выгнали, хоть он и доказывал, что свой, что с Юркой живет.

- Вот с ним, с ним! Видите? - показывал он на него.

- Отойди, - сказал милиционер, поставленный у ворот монастыря.

Толпа становилась гуще, Саньку оттеснили сначала от ворот, затем в самую толчею, и он, чтобы не задавили, выбрался в задние ряды. Но и тут его толкали, наступали на ноги.

Приехали большие крытые "студебеккеры" и с ревом исчезли во дворе монастыря.

- Тут раньше гестапо было, - рассказывала в толпе какая-то женщина. - Каждую ночь крики, выстрелы…

Санька выбрался из толпы и влез на дерево, и перед ним появился двор. С грузовиков сгружали странные ящики, десятки длинных ящиков. Нет, нет, это не ящики!..

Хоронили на следующий день. По центральной улице несли бесконечные гробы, новые, некрашеные, на одном из них, заметил Санька, завивалось прозрачное колечко стружки, а от солнца на тесаных досках выступали капельки смолы. Взрывались звоном медных литавр вопли оркестра. За погибшими шел весь город.

Зарыли в братской могиле, на холме, отсюда были видны: почти вся река, почти все поле, почти все небо.

И река эта, и поле за рекой, и небо откликнулись громким криком на воинский салют.

Они размышляют о жизни

Дремучий ивняк петлял узкой полосой вдоль реки, повторяя малейшие ее изгибы. А позади шла степь, разделенная одинокой пыльной дорогой; она заросла лопухами, подорожником, молочаем, васильками, белыми ромашками, желтыми одуванчиками, мелким диким чесноком, зверобоем, полынью, редкой крапивой, репейником с головками нежных цветов, соломенными пуками какой-то высокой выгоревшей травы, длинными кустистыми растениями с метелками, похожими на старый укроп. В степи можно найти загадочные съедобные растения, стебли у них пушистые, в пятнышках, а под плотной шкуркой - белая сердцевина невозможной вкусноты, она так и хрумтит на зубах. Сотни трав и цветов жили в степи, и, верно, нет такого человека, который бы знал все их названия.

Степь уходила в бесконечность, спускаясь отдохнуть во влажные овраги, заросшие горькой бузиной, и затем снова медленным шагом брела сразу во все стороны. Словно лужицы или озерца встречались песчаные плешины с крохотными рифами ракушечника. И если к реке спешил ветер, степь останавливалась, взъерошив растения, и песок стучал колким дождиком по веткам ивняка и прибрежной воде.

Было утро… Они лежали на песке, на том берегу, у понтонного моста. Когда на мост вступала машина, в понтонах хлюпала вода, будто кто-то там бил в ладоши.

Говорили и молчали о жизни и смерти. Даже Тетку забыли. Точнее, не так забыли, как забывают, когда потом приходится вспоминать. Просто отодвинули куда-то в ближний угол своей памяти, чтобы не маячила сейчас перед глазами. Это, наверно, похоже на перестановку мебели в комнате. Раньше перед тобой стоял шкаф, а сейчас - зеркало, и в нем ты прежде всего видишь самого себя, а шкаф - за спиной, в ближнем углу.

- Если меня не убьют, - говорил Юрка, - сам я никогда не умру. Не верю я в это. А если очень-очень не веришь, тебя смерть не возьмет!

- Старики верят, - задумчиво спорил Санька. - Будешь стариком и поверишь. Вот хотел бы ты стать девчонкой?

- Что? - оскорбился Юрка. - А девчонки тут при чем?

- Ну, хотели бы они стать мальчишками?

- Еще б!