Прошла богатая осень, выгнала ее скряга-зима. Разворчалась добрая Маргрит, с тревогой поглядывала на Йенса: тот будто сам не свой был, все реже навещал, а как придет так смотрел, будто молил о спасении. А Альвейд не изменилась. Вытекала сквозь пальцы весенним ручьем, обнимала кленовой листвой и все обжигала пытливым холодом листвяных глаз. А Йенс не скупился на старания: обволакивал жаром, ранил страстью, целовал руки, растапливая лед слой за слоем и находя под ним стылую изморозь. Йенс сходил с ума. Йенс хотел Альвейд возненавидеть, но не мог даже любить и не любить не мог. Как не могла и Альвейд.
Темень не могла не губить то, к чему прикасалась. В жаркий день она дарила прохладу, но стоило дать ей волю Ей было жаль.
Не сразу Йенс нашел в заиндевевшем взгляде вину. А как нашел вместе с коровьим хвостом было уже поздно.
Не человек я, милый Йенс, прошептала тогда Альвейд и опустила ледяные очи долу.
Я знаю, горько отозвался Йенс и тут же пылко воскликнул: Кем бы ты ни была, я не уйду! Уже поздно...
Поздно, улыбнулась Альвейд. И все же... Не испугаешься ли других моих обличий?
Лицо неуловимо заострилось, глаза вспыхнули синевой, волосы потемнели, мелькнул аккуратный рог, лисий хвост... Йенс пытался уследить, уловить, но Альвейд была непостояннее воды, изменчивее ветра.
Я должен был бояться раньше, ответил Йенс наконец. Я люблю тебя.
Любишь, подхватила Альвейд, стараясь не замечать ни дрожащих рук Йенса, ни загнанного взгляда.
Йенс не отводил глаз от ее лица. Завершилась череда превращений, и перед ним снова была прекрасная мельничиха. Но какой она была он не мог понять. На светлом лице то вспыхивали синевой глаза Маргрит, то мерцала незнакомая улыбка... А как пытался поймать, уловить отдельную черту встречал лишь проницательный листвяный взгляд знакомой-незнакомой Альвейд.
Ей было жаль. А Лесу больно.
Прошли дни, и Йенс уже не хотел всматриваться и вновь терять ускользающую связь, он просто сгорал в страсти заживо.
Маргрит тихо всхлипывала, слыша, как возлюбленный жених говорит сам с собой и все кличет, кличет ненавистную Альвейд.
Альвейд было любопытно. Альвейд хотела оттаять и тянулась к теплу.
Альвейд не была человеком и не могла им стать.
Прогибались под весом ночных туч высокие травы, плакали задетые широким рукавом листья, а Темень все шла и шла, а потом вдруг сорвалась на бег. Заволокло звезды темной шерстью, погасли все костры, серебристый ручей застыл матовым стеклом ни блика, ни вздоха
Альвейд плакала от досады: тело сгорало от ласки, а холодная душа так и не могла согреться, тосковала, просила больше
Йенс становился все несчастнее. Тоньше, бледнее, мрачнее.
Мела февральская вьюга, когда Маргрит хлопнула перед его носом дверью и велела никогда больше не возвращаться.
Взошло мартовское солнце, когда Альвейд решилась зачать.
А не успело солнце зайти, как поняла, что натворила.
Крикнул филин, вспыхнули угольями желтые глаза, но тут же скрылись в темном тумане, истошно пискнула мышь. Ветер давно уснул на еловой ветке, но в лесу будто вихрь поднялся, воздух дремал, тих и прозрачен, но словно кружил темными клубами, смешались сон и ночь, тишина и взбирающаяся по морщинистым стволам осин тревога. Застывший мир будто бы сорвался с места, да только
корни глубоко вросли в землю, и лишь ветви тянулись вслед убегающей Темени...
Стоило истлеть июню, как Альвейд исчезла. Просто туманным утром растворилась в лесу и оставила после себя полынную горечь и волчью тоску. И свободу.
Для Йенса оказалось слишком поздно: тоска по колдовству разорвала его на части, и спустя год он совсем обезумел и бросился с обрыва принял его за широкое поле. Маргрит же вышла замуж за пастуха Альфреда.
А Альвейд блуждала по родным лесам, вплетала голос в птичьи трели, гладила ветер и вела за руку сына. И тосковала, тосковала Только-только начавшая отогреваться душа вновь застывала, но все молила о большем. Альвейд забыла данное ей имя, но все проливала слезы, бредя о жаре. И наивно верила, что успела спасти.
Не она первая. Увы, не она и последняя.
А Темень не разбирала дороги. То мелькали длинные рукава, то сливались в бесформенные клубы. И лишь только показался обрыв, замерла Темень.
Впрочем, про нечисть говорят многие и много. Раз в столетие ступает в мир людей существо волшебное, нездешнее, раз в столетие молит Небо о человеческой душе. Сказочниками земля полнится, воспевают они и тех дев, что за живое сердце отдали слишком много, проклинают и тех людей, что от них отвернулись.
В королевстве над морем в мире и народной любви рос принц, всем сердцем стремившийся к звездам. Лицом прекрасен, широк в плечах, умен и отважен. Но тянула его смелость к морской пучине, к волнам, что то ластились к рукам, как собаки, то взметались выше бортов кораблей. Прошли бы годы, и принц приобрел бы зрелую мудрость, жажда сумасбродства сменилась бы спокойным мужеством
С тихим всплеском скрылась под водой младшая из дочерей морского царя, впервые увидевшая небо.
Куда же ты, Темень
В царстве мудрого Берендея испокон веков люди жили счастливо, только вот Солнце уже пятнадцать лет скупилось на тепло. Тем радостнее воспевал его милость сладкоголосый Лель-пастух, тем жарче казались редкие лучи. Берендеи ждали новую Весну, красавица Купава алела щеками, выбегая на пристань: не вернулся ли возлюбленный Мизгирь?