Viara species Человек, который смотрит
Эй же был последним человеком на Земле. И, видит бог, он любил ее.
На конкурс "Ласковый дождь". Номинация: Мирный атом.
Фандом: Ориджиналы
Категория: Джен
Рейтинг: PG-13
Жанр: Драма, Драббл
Размер: Мини
Статус: Закончен
События: Третья мировая война, Постапокалипсис
Предупреждения: Смерть персонажа
Комментарий автора: Автор заранее приносит свои извинения Платону и другим нелюбителям бессюжетных драбблов.
Автор вряд ли смог передать то, что хотел.
Страница произведения: https://fanfics.me/fic169955
Он не знал своего имени. Даже удивительно, как по-разному в языках мира может звучать одно и то же слово и как быстро оно потом становится словом совсем другим. Как Джон превратился в Ивана, оттуда в Иоганна... Он не помнил, откуда родом, не помнил даже, как выглядел раньше. Голова давно выгорела под солнцем цветущей Греции, глаза привычно щурились после кочевья по широким степям, где вольно гулял ветер.
Эй, путник, встречали его в деревнях и городах.
Эй, откликался он. И так и звал себя: Эй.
У Эя не было Родины. Смутные очертания зеленых холмов рассеялись с одним из китайских рассветов, и с тех пор его домом стал мир.
Он смотрел на неровно дышащее, как в лихорадке, море, будто изнуренное зноем. Он брел сквозь льды Антарктиды. Его лицо пожелтело после борьбы с климатом тропиков Южной Америки, а легкие не хотели знать самых тонких благовоний после воздуха Кавказа.
На Кавказе больше нет воздуха. В тропиках скоро зачахнет последнее дерево. И Эй будет последним, кто подарит небу человеческое слово: "прощай".
Вокруг расстилалась африканская саванна. Где-то между Кенией и Угандой, где точно он сказать не мог. Знать это уже не было нужды. На востоке или то был запад? темнел оазис рай в растрескавшемся аду, а сейчас самый настоящий ад, ад не песков, но миражей. Отравленная вода медленно текла меж умирающих трав, зеленых, но уже безнадёжно больных.
Африка, колыбель человека, станет его могилой. Саму Африку уничтожили первой: неизвестная прежде лихорадка вспыхнула и разнеслась по материку быстрее австралийских пожаров. Людей не успевали хоронить, а потом их хоронить стало некому.
Эта чума неспроста, сказал тогда Джон, отец Джозефа. Ему не поверили, а ведь он, кажется, был прав... Людям нужна была свободная земля, чтобы спрятаться. Правда, никто не успел. Эй не знал. Эй смотрел.
Весь мир погиб позже: когда Япония запустила ядерный механизм. Много веков прошло с дня, как великий император, любимец Аматэрасу, отрекся от права звать ее матерью. Человек стремился к бессмертию и синтоизм вновь отрастил голову.
Человек не станет бессмертным, природа не допустит, легко пожимала плечами мать Поля, Жюли. Никто еще не становился, все виды изживали себя сами, и прислушивалась к биению искусственного сердца.
Люди жили по двести лет и скоро могли бы научиться жить и до трехсот, лишь постоянно подновляя стареющий механизм. Так говорил Коичи, необычно высокий для японца мальчишка с горящими глазами. Его отец и занимался "подновлением" людей.
Коичи, пряча огонь за темной радужкой, умело делал вид, что любит слушать. Он задумчиво следил за пальцем, очерчивающим на карте изгиб мыса Доброй Надежды, переспрашивал о диковинных лягушках бразильских лесов. Но куда больше он любил говорить: про рисовые поля, про закат над озером, про дракона, что жил под землей и заставлял извергаться вулканы. Любил схватить за рукав и вытащить на улицу, широким жестом обвести неказистый переулок и сказать: "Вот мой дом, брат".
Последняя встреча с Коичи была другой. Они с Эем увиделись вновь спустя десять лет. Эй не хотел возвращаться в места, где уже бывал, но судьба сама завела его в эти края, и он решил поговорить с Коичи еще раз. Поговорил.
Глаза повзрослевшего Коичи по-прежнему пылали, но огнем мрачным, ровным. Таким огнем пылала сама Япония, объятая жаждой господства, несчастная и слепая в этой жажде. Маленькая Япония, ее одной из первых же и уничтожило взрывной волной.
Они с Коичи выпили. Еще раз. И еще. А потом Коичи подошел близко-близко так, что стало неуютно, и прошептал: