К дому Миклоша старейшины пришли не рано, обходя сперва людей поважней, да дома получше. Но явились вместе, всем десятком важные, в богатых шубах и шапках котовьих со свисающими ниже плеч пушистыми хвостами и лапами. Разными: серыми, белыми, рыжими и чёрными, и даже в полоску и в пятна.
Тьфу ты, пропасть.
Да нет, Миклош понимал всё. И темнел лицом, когда щупали старики и старухи его кота, вертели его так и сяк, недовольно цокали языками, да пеняли:
Худой. Худой, рёбра одни, да жилы! Чем же ты его, окаянный, кормишь?
Пришлось ответ держать да оправдываться: мол, да уж получше, чем самого себя, и курятину даю, и сметану
Откорми получше, велели старейшины Миклошу. За три седмицы. Усердие прояви. Маслицем его, что ли, попотчуй а то вон, на своих-то усах блестит, а котейку-то обделил, обделил!
Миклош хотел было сказать, что кот то масло не жрёт разве что со свежим вот хлебом, который всё норовит стянуть, по цыганской своей повадке, да смолчал. Кому дело какое? Это его кот. Да. Его. Он сам решит, как с ним сладить. Есть время ещё до весны.
А тот словно чуял и ластился, и тёрся об ноги, и запрыгивал к Миклошу на колени, и обнимал его за шею лапами так душу и рвал.
Вот уж и канун радения вешнего наступил, и тесто для пирога подошло дважды; пора было и за начинку браться. Миклош посидел, гладя свернувшегося на его коленях кота, поглядел по сторонам, сплюнул поднялся, закрыл его в котице, да и пошёл в сарай.
За кролём.
Ну что же, значит, так посему и быть. Придёт Лихо вот тогда он с ним и померится. Посмотрим ещё, кто кого. Сожрёт так сожрёт. Растерзает так растерзает. А может, кривая вывезет, думал Миклош, свежуя кроля. Глядишь, и стороною пройдёт. А что мор по селу пойдёт Он сглотнул и посмотрел на только что снятую окровавленную серую шкурку. Ну, значит, пойдёт мор. А соседи? Где прошлой зимою соседи те были? А может, само обойдётся. Бывали же такие годы, что и обходилось.
Чтоб едоков запутать да заморочить, Миклош щедро сдобрил пирог клюквою да грибами, трав добавил, кореньев, да луку в свином сале-то пережаренного. Резал, да слёзы всё утирал. А потом достал заветный марицын жестяной коробок, понюхал его, чихнул, да и всыпал перцу заморского, и соли не пожалел. Попробуй теперь, разбери, кот там внутри пирога али кроль.
Поставил Миклош пироги в печку и заткнул за пояс костяной нож. Котейку-то он ещё загодя отнёс в старую котицу, ту, что под крышей, да спрятал. Мало ли, вдруг кто проверить сподобится? Всякое может быть. Повздыхал Миклош, приоткрыл низкую дверь в старую котицу, ухватил котейку за шкирку, да, вынув нож, ухо-то ему и обкорнал так рук едва не лишился. Да ничего, рукавами потом царапины те прикроет.
Едва рассвело, пропели в который раз петухи, и Миклош посмотрел на восход утро выдалось погожим да ясным. Добрый знак. В центре села уж и столы поставили, и начал туда стекаться народ от велика до мала. Каждое семейство со своим вешним из кота пирогом. И каких только ни было! И огромных, с тележное колесо, и едва ль на один укус крохотных; высоких да низких; украшенных из теста плетёнками, да узорами и цветами, которым и названия-то не было. Пироги составили на стол, вместе с медовым пивом да деткам брусничной водой. Вот собрались
все, загомонили. А как явились старейшины всем десятком, достали костяные свои ножи не то что у Миклоша, вострые, длинные, с обтянутыми чёрной кошачьей шкуркой ухватистой рукояткой, да камушками цветными и попритих народ, замер. Посмотрят, значит, старейшины на подкопчённое ухо, порежут пирог на куски, в рот по крошке положат вот тогда можно выдохнуть, дают добро, стало быть, старейшины пирогу.
И вот как каждый пирог они взрезали, да от каждого пирога вкусили, вот тут-то праздник и начался.
А Миклоша всё с души воротило. Нет, и к пиву он приложился, и пироги ел большей частью, конечно, свой, но и соседей пришлось уважить. Многие, он видел, поступали как он но чем больше вглядывался Миклош в лица за длинным столом, тем больше хмурился сам. Назвать всё это праздником язык у него бы не повернулся. Детки-то несмышлёные, те веселились, да и ряженые прыгали вокруг стола, хватая с него куски побольше да повкусней но весна в этом году выдалась ранней, и снег уже во многих местах сошёл. Ещё пара недель и всё придёт время Лиха. А там кому и оплакать ничего не останется. Был человек и нету; и пойдут одни за другими поминки.
Расходились, как положено, после полудня; недоеденные пироги остались на столах, и старейшины уже складывали их в плетёные коробы окурят травами, да и разложат в лесу за околицей попотчевать голодное с зимы Лихо.
Вернувшись домой, запер Миклош за собой дверь, проверил ставни на окнах и поднялся в старую котицу. Котюшка встретил его на пороге, потёрся об ноги головой, и Миклош, тяжко опустившись перед ним на колени, поднял котейку на руки, стараясь ухо-то не тревожить, прижал к себе, да и зарылся лицом в его щучью шерсть:
Всё, котинька. Теперь мы с тобой лиходеи. Хуже татя ночного. Хуже лесного разбойника. Узнают тебя запекут в пирог, а меня за околицею повесят. Ох, котик-котюшка