А этой весной вдовому Миклошу придётся хлопотать самому. Прошлой прошлой весной ещё была жива Марица. У них был бело-серый кот, и обо всём-то жена сама радела. Вышел и из уха кошачьего оберег, и пирог удался всем на зависть даже старухи хвалили, а Миклошу, как всегда, кусок в горло не лез. Так, надкусил слегка. Но он всегда был мягкотелым как все мужики, да. Говорят, их потому и выгоняли у кого рука поднимется котюшку-то запечь? Бабам оно всё проще, они с Костлявой «на ты» а вот мужики, те не выдерживали. И навлекали беды вот Марицы его и не стало. Но в этом году он справит всё как положено будет у него и вешний пирог, и кошачье ухо. Как же ему иначе? Он же ей обещал позаботиться и о себе, и о козах уж так она их любила! И ведь козы-то козы у них на загляденье! С длинной, в пол локтя шерстью, мягкой как облако: две с белою, да две с чёрной, а одна с невиданной как топлёное молоко какой даже в окрестных сёлах ни у кого не найти! Миклош помнил, как они с женой разглядывали диковинного козлёнка и думали тогда, что осень придёт, он и перелиняет ан нет. Козочка выросла, да и осталась такой же диковиной и шерсть её бывала всегда в цене. Вот только некому её теперь было прясть пришлось Миклошу или самому эту науку осваивать, или нести на торг вычесанный с козы пух. Оно было жалко вот он и взялся за прялку: всё равно долгими зимними вечерами нечем себя занять.
А чтоб не скучать, запирал покрепче Миклош двери, окна и подпол да брал котейку с собой. Конечно, боязно было, что изловчится тот и сбежит сколько историй было о том, как откормленные к вешнему пирогу коты в лес сбегали! А где посреди зимы нового взять? Нигде! Разве что в город ехать но там, рассказывали, кот стоил уже как корова.
А кот, котейка, котюшка, меж тем, всё рос но так и не толстел, всё словно в лапы уходило, в хвост и когти. И ещё в зубы вот клыки у котюшки теперь торчали из-под верхней губы, словно у дикого зверя. Хоть нанизай из них ожерелье и носи, как охотники носят, посмеивался Миклош себе в усы, но на душе было горько. Да, правду говорят про мужиков но куда же ему, одинокому горемыке, деваться. Сам не помрёт, так соседей погубит.
Зима, меж тем, подходила к концу и вот настал последний холодный день, когда в избы приходили старейшины. Справлялись, готов ли кот для вешнего пирога: насколько он здоров да откормлен.
Прежде, говорили, пироги пекли с новорождёнными котятами: их запекали целиком, освежевав сперва, а затем томили в печи так долго, что все их косточки становились мягкими. А из шкурок выделывали особый пергамент, который и князю не стыдно было отдать вместо податей но это было уже так давно, что даже старейшины тех времён не помнили. Говорят, в ту пору котов было много, а кошки приносили в избытке котят куда всё ушло? То ли мор какой приключился, то ли пожрало всех Лихо. Лютое оно, одноглазое ни человека не щадит, ни зверя лесного. Вот и не бродят больше свободно коты по дворам, не бегают по селу, не сидят на крылечке. Теперь-то их ещё попробуй купи, а потом откорми да вырасти.
В некоторых богатых домах котята до сих пор нет-нет, да плодились но сколько, вестимо, таких домов? Котяток приносит лишь кошка а кто ж её продаст, коль рождается их по одной на четыре дюжины, да не все выживают? Дураков нет так что, мил человек, коль судьба тебя обделила, изволь себе кота каждое лето на ярмарке покупать да выменивать. С другой стороны, Миклош и представлять не хотел, как это оторвать от матери-кошки дитя, что на твоих глазах народилось, да и запечь в пирог. Чтобы из пирога оно на тебя глядело
Ладно кроли! Или вот куры. Плодятся себе не жалко! Какая этой напасти разница, что во её имя схарчат? Что ей за радость такая? Да того же кроля без шкурки от котейки на вид и не отличишь!
Эта мысль занозой засела у Миклоша в голове. Шкуру снять, да отрезать голову ей-ей и не отличишь! И потом, кто же о том прознает? Разве что вот надобен ещё оберег но без уха-то и люди живут Хотя что это он, дурень, удумал кому он голову заморочить хочет, кого обдурить? Лихо? Так оно не человечьей природы, учует наверняка его не обманешь, не проведёшь, как старейшин. А попытаешься оно, как снег сойдёт, явится в ночи на порог, и поминай как звали.
Сожрёт, растерзает, не оставив и потрохов. Ох, и лютое оно, Лихо то одноглазое: кого за дверью подстережёт, а кого и из дома вытащит. Расплескает кровушку по талому снегу, а потом в селе начнётся и мор как тот, что сгубил его Марицу. Нет, негоже никак негоже помышлять о таком.
Прости дурака, котюшка, Миклош поднял лежащего на коленях кота и прижал к себе так сильно, что тот запищал. Я быстро. Вот как кролю сверну башку-то легонько, и всё. Ты и не почуешь. А как ухо отрежу, так ты уж и знать не будешь о том.
Кот дёрнулся и вдруг стал вырываться и когда Миклош отпустил его, спрыгнул с колен и, на полусогнутых лапах добежав до угла, сперва замер там, а затем заскрёб половицы.
Да не сейчас, тяжело вздохнул Миклош. Нет завтра только поглядеть на тебя придут. Пойдём в котицу, позвал он его. Узнают, что я выпустил тебя забранят.