Кот оглушающе замурлыкал, а потом вдруг начал облизывать Миклошу лицо своим шершавым, как сосновая кора, языком. А тот только вздыхал и смотрел исподлобья но сделанного ведь уже назад не воротишь.
Стал Миклош готовится к встрече с Лихом: дверь в избу укрепил железными скобами, да навесил железный засов. Ставни железом обил изнутри, да и им засовы новые справил. Набил в щели пучки полыни, да посыпал подпол золой. Топор новый свой наточил, так что им можно бриться, да косу с вилами поставил в сенях. Знать бы ещё, как с этим Лихом бороться но об этом даже говорить было вслух нельзя. Прознает кто осерчают старейшины. Может, в старых книгах было что да кто ж Миклоша к ним допустит? А коль и допустит, так читал Миклош разве что по слогам много он там вычитает? Вывеску над трактиром прочесть одно, а книгу нет, он в этих премудростях не разберёт, и ничем они ему не помогут.
Встретит он Лихо вилами да углями из печки а там уж как будет.
Вот сошёл снег с полей, обнажил спящую под ним землю и пришла пора тяжёлой работы, что кормила после весь год. Миклош больше не играл и не беседовал с котюшкой: поднимался затемно и ложился, и ему едва хватало сил и времени зайти в котицу, накормить его да проверить ставни плотно ли те закрыты. Нельзя было, чтоб его кота до лета увидел кто, иначе несдобровать им обоим. Кот, конечно, маялся, да скучал, и через седмицу Миклош махнул рукою на всё, да и улёгся ночевать в котице. И так сладко было ему спать в ту ночь на связанном Марицей половичке, с лежанкою под головой и тёплым котом под боком; так он решил отныне и делать.
Давно уж взошли озимые, и яблони расцвели, а Миклош так в котице и спал. Придёт, ляжет и смотрит, как ходит котейко из угла в угол, потягивается, да когти о половик точит. Потом придёт, прищурит глаза и под боком устроится. И ни сквозняков, ни ночных шорохов можно уже не бояться.
И вот, стоило луне округлиться да отрастить бока, чу проснулся посреди ночи Миклош. Прислушался и не услышал он ничего. Страшная стояла вокруг тишина, и послышалось в той тишине глухое, утробное завывание, от которого душа у Миклоша в пятки-то и ушла, и затихло. Вот оно, Лихо пожаловало, лютое, одноглазое. Не слышно было ветра, не скрипели стены в сенях, и молчали внизу половицы будто и избу и всё село окутала глухая, мертвенная тишина, вязкая, словно дёготь.
Припал, не дыша, Миклош ухом к бревну, и услышал за стеной жуткий шорох словно целое полчище незримых зубастых гадов катилось по прелой листве. Вот она, лихова поступь. Не в первый раз слышал Миклош эти недобрые шорохи и зловещую тишину. Нет, не пройдёт оно мимо, не минует его. Пришло нынче по его душу, но и Миклош давно был готов.
Отворил он дверь из котицы, да кот под ноги так и шмыгнул, и в ночной тиши растворился. Пусть бы и спрятался понадежней, оно и к лучшему глядишь, и до утра доживёт.
Огня зажигать Миклош не стал, да и к чему оно? Он свою избу
так знал, что с закрытыми бы прошёлся глазами. Вот печь, а за нею коморка-котица, по правую руку горница, где прежде спал Миклош с женой, покуда Марица была жива. А уж дальше сени за сенями крыльцо. А в сенях вилы.
Оделся Миклош в темноте хотя что там надевать? Натянуть сапоги да кафтан, подбитый шерстью всё одно помирать сегодня. И уж всяко топором-то махать сподручнее в одежде-то попросторней. Нагрёб в печке углей в горшок, достал кошачьей валеной шерсти, бросил, да чуть не закашлялся. За пояс Миклош сунул с одной стороны нож, с другой топор, взял в руки вилы и вышел так на крыльцо.
Ночь была тёмной: небо ещё днём закрыли тучи. Но даже в ночной черноте углядел Миклош Лихо. Тёмное, о четырёх лапах, мохнатое да сутулое сидело оно по ту сторону, положив крючковатые лапы с когтищами на плетень, и поводило мордой. Принюхивалось, вглядывалось во тьму горящим, как уголь, глазом. Тут жуть Миклоша и пробрала если бы не дым из горшка, точно б его учуяло.
Есть у него лапы, и голова, так рассудил, поудобней перехватив вилы, Миклош, а значит, и сердце где-то под шкурою быть должно. Может, не одно даже. Но его поди, попробуй, достань или вот если б до башки добраться да всадить в неё топор или хоть вилами глаз выколоть окаянный но поди дотянись: Лихо было выше самого высокого мужика мало что вдвое. Разве что влезть на крышу
Эх, была не была! Двум смертям не бывать, а терять-то Миклошу всё равно нечего.
Дымом заволокло полдвора, и Миклош, тихо ступив обратно в сени, задвинул засов, затем и в избу дверь затворил, да бросился к лестнице на чердак, и полез, едва не оскальзываясь на ступеньках. Прошёл, согнувшись, мимо пустой котицы, вот уж и доски с соломою отодвинул, да и выбрался потихоньку на крышу. И затаился на самом краю.
Разъярилось Лихо, стегнуло лысым хвостом по траве, да как поднялось, кажется, став ещё больше, да перешагнуло плетень. Двигалось Лихо почти бесшумно, лишь тот самый шорох следовал за ним по пятам. Вот Лихо снова принюхалось, но, видно, страсть как ему не нравилась кошачья палёная шерсть. Приоткрыло оно усеянную зубами пасть да дохнуло стылым туманом.
Миклош и дышать перестал: видел он острый нос и вислые, тленом тронутые усищи прямо рядом с собой. Стиснул Миклош вилы покрепче и проверил, насколько легко топор выходит из-за пояса. Если ему свезёт, он сумеет воткнуть вилы в лихову мохнатую шею а потом всадить в глаз топор.