Тут-то и признался дядюшка Семекей, что не станет греха таить: он сам тогда не верил своим словам, что доживет до такого дня, когда увидит эти комплексы, где в помещениях чище, просторней и светлей, чем было когда-то в избах марийских мужиков. Не верил, а говорить об этом говорил, потому что знал: надежда на лучшее придает человеку силы...
В общем, все было хорошо на чествовании Семекея. Правда, не обошлось и без курьеза: приятель дядюшки Семекея, пчеловод Сайтий Эсаич, вдруг крикнул из зала: «Что верно, то верно: живем мы теперь получше иного помещика. А только позволь тебе, Семекей, правду-матку в глаза сказать: ведь ты единоличником живешь!» «Как единоличником?» опешил юбиляр. «А так: мы вселились в новые коммунальные дома, а ты до сей поры в собственной избе...» «Ты, брат Сайтий, бузу-то зря не поднимай!» рассмеялся Семекей. «А народ все-таки знать желает, не унимался Сайтий, почто это такой уважаемый человек общества нашего сторонится?» «В этом деле мне никто не указ! А ты бы лучше помолчал!» «Что ж... могу и помолчать. Одно только жаль...» «Чего жаль-то? Говори, раз начал...» «Боюсь, скиснет моя медовуха. Выходит, зря я ее на твое новоселье варил». Волна смеха тут же прокатилась по залу...
Закрыв собрание, Чемай Ямиевич пригласил дядюшку Семекея в колхозную «Волгу», чтобы отвезти его домой. Но он отказался: «Крепки еще мои ноги. Пройдусь пешочком».
Когда Семекей вышел из клуба, за углом его нагнал Сайтий.
Зря ты сердишься, дружище...
Не люблю, когда люди суют свой нос, куда не просят, проворчал Семекей.
Я же к тебе по-доброму, пойми...
Бывает, что и добрые намеренья зло творят.
Это верно, согласился Сайтий. Только я ведь как рассудил. Квартиры у нас со всеми удобствами, как в городе. Почему бы, думаю, Семекею в наш дом не перебраться? Всю прошлую жизнь делили мы с ним и радость и горе, так, может, и старость вместе скоротаем... Выходит, зря я с этим на собрании вылез... Однако сколько ни ругай себя, дело не поправишь. Слово ведь не воробей: вылетит не поймаешь.
Ну, будет тебе, махнул рукой Семекей. Пойдем-ка лучше ко мне. Посидим, поразмыслим, минувшее вспомним. Да и выпить не грех по такому случаю. Старуха-то моя совсем, видно, меня заждалась. Она еще неделю назад начала на кухне хлопотать. Беда с этими женщинами. Ну скажи, какая мне радость с того, что я еще на год постарел?
Она из уважения к тебе старается.
В молодости это верно, продолжал Семекей, ждешь не дождешься дня своего рождения. А теперь... Прожитую жизнь не вернешь, говорила моя мать. Теперь я ее понимаю, когда жизнь к концу подошла.
Рано ты о смерти задумался. Мы еще с тобой тряхнем стариной! Да нам сейчас самое время пожить... Я как только выйду на балкон душа радуется! Напротив липовая роща зеленеет, а в глубине ее пасека моя виднеется. Налево поглядишь зеркальце Лебяжьего озера поблескивает, а направо дремучий ельник как тысячное войско выстроился. Хорошо! Одно жаль соседняя, твоя, Семекей, квартира пустует...
Нет, Сайтий Эсаич, ты уж меня не уговаривай. Свой дом, с которым столько связано переживаний, я и на золотой дворец не променяю. Слава богу, дров наколоть, воды натаскать, печь истопить у меня еще сил хватит... А разве банька моя парная сравнится с твоим корытом ванной? Да и не нужно мне такое жилье, которое делает человека беззаботным и ленивым. Хоть веревкой за шею тяни не пойду я туда.
А я-то думал: пососедствую с тобой, вздохнул Сайтий и замолчал.
...Вскоре старики дошли до центра села, где высился квартал пятиэтажных домов гордость колхоза. Однако дома эти вызвали сейчас в душе у них почему-то смутную, тревожную грусть.
Но когда старики ступили на старую деревенскую улицу сразу приободрились, повеселели.
Что только не повидала эта улица за долгие годы! Вон там, справа, стоял казенный дом. Это в нем отец Семекея, вернувшись с германской войны, собрал деревенский люд и объявил о переходе власти в руки рабочих и крестьян по всей России. Он же и заложил на этой улице первый камень строительства советской власти в Эльяне. Вспомнив отца, дядюшка Семекей подумал: «Поднять бы его из могилы да показать теперешнюю нашу деревню глазам бы своим не поверил».
Жалкой, осиротевшей выглядит теперь улица, покинули ее хозяева, переселились в пятиэтажные дома. Грустными, заплаканными глазами кажутся окна пустых, заброшенных изб. Только две семьи по-прежнему живут здесь. Одна Семекея, другая Чияна Васлия. Хозяйства их разделяет река Изенгер, пересекающая улицу в конце деревни. А их самих разделяет неприязнь друг к другу. Оба они не хотят переезжать в новые дома. У Васлия большое хозяйство: яблоневый сад, огород возле самой реки, пасека в тридцать ульев, две дойных коровы, полтора десятка овец и свиней, а уток и гусей не счесть, жаль ему бросать такое богатство. Про дядюшку Семекея не скажешь, что он зажиточный хозяин. У него и всего-то богатства хлев с тремя поросятами, а в огороде две березки растут, черемуха, яблонька-китайка и несколько грядок с овощами. Да и зачем ему больше? Все, что нужно, можно купить в магазине. Теперь уже никто в деревне, кроме Васлия, и не держит скота.