ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
«Да, печь затопить», вспомнил Очандр.
Дрова были уже припасены, он неловко уложил их на теплый под и поджег лучину. Сухие поленья быстро занялись ровным пламенем, и он долго, с отрадой смотрел, как горит дерево.
Очандр, едва слышно сказала Овыча, Очандр... Позови тетю Начий...
Он встрепенулся, стал искать в потемках шапку... Потом, увязая в сугробах, хватая ртом снежный воздух, бежал через деревню. Но повитухи нет дома: еще днем приезжал за ней из Кожлаял кузнец Тойгизя баба у него тоже рожать собралась, и там, видать, заночует эка напасть на дворе.
И бежит Очандр в другой конец деревни, раскидывая сугробы ногами. Родительский дом тускло светит желтым окошком.
Очандр гремит кольцом, кричит:
Эй, отец! Мама!..
Наконец скрипит дверь, слышны в сенях медленные отцовские шаги.
Кто там? Ты, Очандр?
Где мать? Пусть скорей идет. Овыча... Овыча рожает.
Ну, рожает эка невидаль, ворчит старый Миклай, гремя щеколдой. Я уж думал, пожар у тебя...
Очандр вламывается в сени, а навстречу ему уже мать, на одном плече шубейка, другой рукой никак не попадет в рукав.
На дворе озверело крутит ветер, рвет с головы шапку, а по темной улице катятся тугие валы снега. И Очандр опять пробивает дорогу, хватает за руку мать, чтобы та не отставала.
Да ты иди, иди, запыхавшись, говорит она. Я добреду...
И Очандр, почти падая на ветер, бежит, превозмогая страх перед тем неведомым таинством, которое совершается в его доме. Он распахивает дверь и, задерживая запаленное дыхание, хочет позвать жену, как вдруг на печи, в утробе которой вовсю полыхают сухие березовые поленья, раздается резкий, пронзительный крик ребенка.
Вьюга не улеглась и утром, но теперь она уже не страшна была Очандру он знал, что делать. А делать нужно было привычное: топить печь пожарче и заботиться о еде, в мире опять все стало определенно и привычно. Он все порывался сходить в лавку к дяде Каврию, но Овыча удерживала его, говорила, болезненно и ласково улыбаясь:
Надо приберечь деньги для Йывана...
Да кто это такой выискался Йыван? дурачился Очандр, радостно и счастливо блестя красными от бессонной ночи глазами. Это кто, новый староста у нас в деревне, а? Или кто?..
А ребенок, прокричавший напролет всю ночь, спал. А Очандр, поднявшись на приступок, глядел в круглое, красное лицо спящего сына, улыбался, забыв о лавке Каврия, говорил:
Расти давай скорей, вместе в лес пойдем!..
Да, дорога в лес единственная спасительная дорога у всех мужиков деревни Нурвел. Только Каврий да еще трое-четверо найдутся, кто этой дороги не знает. Вот и теперь, накануне рождества, толкнись в любой дом, спроси хозяина, если он еще не старик, не калека, нет его он там зимует, в лесу, в тесной избушке коротает ночь, чтобы утром опять взяться за топор, за пилу... И так всю зиму, до последнего снега. И Очандру дорога туда хорошо знакома, да и теперь бы, пожалуй, он там был а где еще? если бы не ожидание этого вот человечка... Ну ладно, Овыча окрепнет, и надо будет собирать мешок в дальнюю дорогу. Так уж идет жизнь: все, что заработаешь в лесу за зиму, сносишь в лавку Каврия за муку, за соль, за керосин, да вот и за крышу над головой спасибо, пустил на зиму...
Приходил поглядеть на внука старый Миклай, темноликий, с редкой сивой бородкой, с глубоко запавшими, спокойными и привычными ко всему на свете глазами. Он не хвалил ребенка, не делал ему «козу», а только издали взглянул на него и пожевал губами. Старик принес лубяную новую зыбку.
Очандр тут же приладил шест на крюк в матице, повесил на ремень зыбку, Овыча постелила в отогревшемся, сильно и хорошо запахшем рогожей маленьком лыковом ложе, положила туда сына и отступила в сторону. Старик первый качнул зыбку, шест скрипнул, Йыван открыл глаза и серьезно, внимательно поглядел на деда.
Ой, ой, сказал старик, лубяной дом, а какой строгий хозяин в нем!..
На другой день к вечеру в дом без стука вошел коренастый плотный мужчина в лисьем малахае, в шубе и белых, как у станового, бурках.
Это был сам Каврий.
Вон оно что! сказал с нарочитым изумлением Каврий, увидев зыбку. А то гляжу и гадаю: по какому такому случаю целыми днями труба дымит? Ну, ну, ладно...
Он сел на лавку в переднем углу, расстегнул шубу и разгладил усы.
Так, так, господа хорошие, живете, значит, не тужите?
Очандр и Овыча, стоя по сторонам зыбки, молчали.
Пускал-то я вас на жительство двоих, так ведь? Так. А теперь вас трое...
Мы... Мы... начал было Очандр. Так получилось, добавил он и виновато опустил голову.
Каврий громко прохохотал, на глазах его блеснули слезы.
Ну, уморил ты меня, уморил, ладно, шут с вами, живите, сказал он уже без строгости, удовлетворенный промелькнувшим на лицах своих квартирантов страхом. Как хоть назвали?
Йыван, тихо сказала Овыча.
Хорошо. И, блеснув на ребенка черными глазами, добавил, глядя в упор на почти незаметную грудь Овычи: Да уж больно худ он у вас что-то, а?
Бледное лицо Овычи тронулось алыми пятнами, она прикрыла рукой грудь.
Да сама-то ты, как худая липа, безжалостно продолжал Каврий с улыбкой, а куропатки твои и вовсе худы, ха-ха... Так недолго и ребенка уморить.