Вскоре о намерении Юкеча прослышали и родственники. Первым к нему пришел брат Тойкий.
Ты, братишка, неправедное дело задумал, сказал гневно Тойкий. Не хватает того, что твои сыновья окрестились и опозорили всех нас, сделали посмешищем, а теперь, значит, и ты туда же!.. Хочешь продаться русским, искупаться в их поганой воде, как свинья. Знай, если окрестишься, ноги моей в твоем доме не будет, и ты чтоб ко мне дорогу забыл!
От слов Тойкия на душе Юкеча стало еще неспокойней.
Однажды после обеда Юкеч тихо вышел из дома. Ни во дворе, ни на улице никто не попался ему навстречу. Ну, что ж, это и хорошо. В последнее время он стал избегать людей, даже дочерей своих начал побаиваться: не хотел лишнего шума.
Думы о предстоящем крещении роились, словно пчелы, не давали Юкечу покоя. Из-за них он и дела по дому забросил. В последнее время вся деревня только и говорила о нем. «Ну, почему, почему все треплют языками обо мне? Ведь я такой же, как и все. Как все, хочу жить в достатке, как все, мечтаю о счастье, здоровье. Что плохого я сделал
кому-нибудь? Не воровал, чужим трудом не жил. Русскую веру решил принять? Ну и что? Кому какое дело? А если это крещение принесет мне то самое счастье, тот самый достаток, о котором я уже столько лет мечтаю?..»
Да, нелегко на старости лет делать первые шаги в неизведанное. Прежде чем совершить что-то, все нужно обдумать заранее, все взвесить. А ведь Юкечу уже шестой десяток пошел. В молодости, бывало, иногда поступал необдуманно. Но когда молод чувство сильнее разума. Наверное, поэтому и бывают потом всякие неприятности. Из-за этих ошибок иногда и мучается человек всю жизнь.
«Если послушаться эту Паткан куву, и вовсе погибнешь, раздумывал Юкеч. Да и так-то она меня разорила. Хорошо, что вовремя опомнился. А то мог бы остаться и без коровы. Вылечила не она меня, а коровье молоко. Эта же колдунья не только меня, а и многих обдурачила...»
Эх, попадись на глаза ему сейчас эта старуха, он бы ей показал! Но она избегает с ним встречи. Заметит и тут же исчезает, только ее и видели.
Все вокруг было каким-то мрачным, неспокойным, как и на душе Юкеча. Ветер раскачивал деревья, рвал листья, но ветви сопротивлялись, не хотели покориться стихии. «Сошлись две силы, думал Юкеч, и никак не одолеют друг друга. Так и жизнь построена. Вот, например, огонь может все живое в пепел обратить. Но и он не устоит против реки Изенер, не одолеет ее. Огонь может превратить воду в пар, но и сам в воде погибнет, прекратит свое существование».
Погруженный в думы, не видя земли под ногами, Юкеч шел к екимковской церкви. Вдруг его мысли прервала песня, долетевшая со двора Васлия. Мужские голоса сливались с женскими. Юкеч прислушался.
«Снова перепились, сплюнул в сердцах старик. Только эта пьяная орава не знает ни горя, ни заботы». Юкеч терпеть не может Васлия, хотя тот доводится ему каким-то дальним родственником. Но вслух об этом никому не говорит. А раньше, бывало, и сам частенько к нему захаживал. Хвастался этим родством, гордился им. Даже сына старшего назвал Юзаем в честь отца Васлия. Думал, что сын будет таким же богатым. Но теперь отношение к богачу-родственнику у Юкеча совсем иное. Жизнь на многое открыла ему глаза. Он стал понимать, что к чему. Ведь и камень на дне Изенера, омываясь водой, изменяется со временем в цвете, оглаживается, крошится, обтачивается, приобретает иную форму.
Почти полжизни проработал Юкеч на Васлия, на этой работе и потерял здоровье. Теперь он думает лишь об одном: поскорее бы кончилась эта проклятая война и возвращались бы сыновья. Станут они жить все вместе, глядишь, и хозяйство наладится.
Юкеч очень переживал за сыновей. Наверное, из-за этого он и похудел снова. После болезни пошел было на поправку, а теперь вот опять... Если и дальше так будет продолжаться, болезнь может вновь свалить его.
Тяжелые думы с каждым днем все сильнее угнетали Юкеча. Но сегодня у него, как никогда, легко на душе. Почему бы это? Не потому ли, что он идет в русскую церковь?
Что-то бормоча себе под нос и размахивая возбужденно руками, Юкеч ускорил шаг. Погруженный в свои думы, он не замечал встречных прохожих, не слышал их голосов.
Эй, берегись, оборванец-черемис! услышал вдруг Юкеч над головой и от неожиданности вздрогнул.
Юкеч отскочил в сторону. Мимо него с гигиканьем промчался на паре лошадей пьяный раскрасневшийся сын русского торговца из Екимкова. Почти каждую пятницу он ездит в гости к Васлию, а по воскресным дням ответные визиты наносит ему Васлий.
«Ишь, с одним марийцем пирует, а другого презирает! Оборванцем обзывает!» подумал со злостью Юкеч. Он внимательно оглядел свой сшитый из старой шинели кафтан: на груди порван, рукава вытерлись, по лы обтрепались, словно изгрызли их собаки. Только сей час Юкеч увидел, что кафтан его уже весь износился А раньше этого он как-то не замечал. Да и лапти на ногах старые; Надо было бы сапоги солдатские надеть. Помазал бы дегтем, и смотрелись бы как новенькие. Сколько лет уже на чердаке зря висят, только пыль собирают сохнут-корежатся.
Нет, не думал он, что может опозориться сегодня-из за своей одежды. Юкеч так рассердился, что даже за медлил шаг, а затем и совсем остановился. Ишь ты «оборванец-черемис»... Сколько жил, сколько ходил по деревням, и никто его так не обзывал. Да, вот что значит одежда, вон как судят о нем: «оборванец»... А где же взять его, этот новый кафтан? За какие шиши его купишь?