"Наверное, мы ошиблись, брат. Но вот мой долг, брат".
Спустя неделю Уэльс был снесен под щебень.
Вот мой долг, брат, сказал непривычно серьезный Джозеф и покинул дом.
Вот мой долг, брат, стиснул плечо Поль, принимая у Жюли склянку с йодом.
Вот мой долг, повторял Эй за каждым из них. И оставался позади.
Долг Джозефа прятался в самом густом клочке тумана над Альбионом, долг Поля в лавандовом дурмане, Коичи в жерле Фудзиямы. А долг Эя рассеялся по миру.
У человека не может не быть Родины, говорил Джон, отец Джозефа, важно постукивая указательным пальцем по столу. Тогда бы ему нечего было любить и ненавидеть.
И Эй любил. Эй смотрел. Он не помнил, был ли у его дома сад, шумело ли море по утрам в родной гавани, но он помнил гордость в голосе Коичи, когда тот обводил рукой свой неказистый людный переулок, помнил нежность в глазах Джозефа, когда тот глядел на грязные воды Темзы.
Хмурая тайга, где так легко сгинуть и так легко дышать. Бескрайняя золотая степь. Белое, как хлопок, северное небо. Тихие голоса влюбленных в свой край людей: толстогубых и курчавых, узкоглазых и безбородых, седых и совсем юных.
Для Эя не было стороны. Эй любил мир. Он смотрел, смотрел и любил...
И сейчас он стоял среди умирающей, отравленной серым небом саванны...
... ему нечего бы было ненавидеть.
И Эй ненавидел.
Не Японию, положившую начало этой, в общем-то, бескровной, просто скашивающей все живое войне. Эй любил ее, как сын любит мать. Ее любил Коичи и ненавидел тех, кто желал встать на ее пути. Пусть понимал.
Не Джозефа, безжалостно сбросившего бомбу на тот самый переулок, которым так восхищался Коичи, и так же погибшего где-то в Шотландии. Эй любил его, как брат любит брата, как англичанин англичанина. А Джозеф ненавидел Коичи и всех его собратьев. Радиоактивный туман над Гринвичем чем-то отличался от обычной густой пелены.
Не Поля, возненавидевшего чудесный край, первым встречающий Солнце, пусть Эй и не знал, как можно его ненавидеть. Зато он знал, как любить маковые поля Прованса.
Не ту горстку людей, что вместе с Эем чудом добрались до пропитанной ядом Африки и так быстро оставили его одного. Истощенные, больные, отрезанные от уже погибшего человечества, они мерли один за другим. Их предсмертной молитвой было: "Ненавижу". Никогда "люблю".
Эй ненавидел...
Кого он ненавидел? Что ненавидел: песок, закрывший, наконец, проклятое серое небо?
Эй не любил: любить было нечего. Эй не ненавидел. Эй смотрел.
Эй смеялся.
Не прощай! поглотила песчаная буря.
... прощай... выплюнула.
И замолкла. Погибшая Африка схоронила последнее человеческое слово.
Больше некому было смотреть.