И она думала. О, она думала! Но никак не могла понять, что же ей делать. "Что со мной? - спрашивала она себя и не находила ответа. - Неужели во мне нет чувства?" Но Марта и сама знала, что это не так. Она отнюдь не была холодной, а когда садилась за фортепьяно, её переполняло столько эмоций, и они были так сильны, что ей подчас казалось: ещё чуть-чуть - и им станет тесно внутри, так что они хлынут наружу и увлекут её неведомо куда. Так почему же она не могла передать этого? Почему её игра была такой безжизненной и сухой? Почему?
Небо быстро темнело, над землёй сгущались морозные сумерки, и вдоль тротуара один за другим загорались янтарно-жёлтые глаза фонарей. Их свет вывел Марту из задумчивости - она удивилась, что уже так поздно, и поспешила домой.
Когда Марта притворила за собой входную дверь, высокие напольные часы в холле - любимая вещь её дедушки - показывали почти без четверти восемь. "Как я задержалась! - подумала Марта. - Все, наверное, уже за столом". Она вдруг вспомнила, что с самого обеда совсем ничего не ела, и поняла, как сильно проголодалась.
Она торопливо сняла шубку и шапочку, стянула тяжёлые зимние сапоги и надела домашние туфли, мягкие и лёгкие. Вешая свою одежду на крючок, Марта заметила, что на вешалке, кроме вещей её родителей, таких привычных и знакомых, красуется ещё одно пальто, длинное, изумрудно-зелёное, с широким поясом, большими пуговицами, сверкающими в свете лампы, как драгоценные камни, и роскошным меховым воротником. Скользнув взглядом вниз, Марта увидела, что под незнакомым ей пальто стоит пара сапог: чёрная замша, светло-серый мех, золотые пряжки, - тоже незнакомых. "У нас гости? - озадаченно подумала девочка. - Странно, мама как будто ничего не говорила".
Из столовой доносились звуки оживлённой беседы; слегка позвякивала посуда; кто-то произнёс тост, кто-то засмеялся - смех был как серебряный колокольчик, такой же нежный и мелодичный. Марта никогда раньше не слышала, чтобы так смеялись. "И кто бы это мог быть?" - спрашивала она себя.
Когда Марта, наконец, отворила дверь столовой, её глазам предстала такая картина: вся комната ярко освещена, на столе - белая кружевная скатерть, бережно хранимая для особо торжественных случаев, и лучший мамин сервиз: фарфоровые блюда и тарелки, серебряные приборы, фужеры из гранёного хрусталя, - обычно красующийся на полке за стеклом. За столом собралась вся семья: отец Марты, против обыкновения приодевшийся к ужину; её мама, заботливо следящая за тем, чтобы у каждого было вдоволь еды и питья и чтобы никто не скучал; бабушка и дедушка, жившие неподалёку и частенько заглядывавшие к ним или же, наоборот, приглашавшие их к себе; даже дядя Джеральд, невероятно занятой человек, вечно куда-то спешащий, и оттого редкий гость в их доме; и, наконец, ещё одна гостья - ослепительно красивая женщина лет тридцати - тридцати пяти, высокая и стройная, темноволосая, с правильными чертами лица и проницательными карими глазами, буквально вонзившимися в Марту, едва та переступила порог.
- А вот и наша девочка, - тепло улыбнулась мама, жестом приглашая дочку садиться за стол. - Проходи, солнышко, что ты застыла? Это тётя Элис, она приехала к нам на Рождество.
Словно в полусне, Марта заняла единственное свободное место - между мамой и бабушкой - и принялась за еду, не сводя глаз с этой прекрасной незнакомки, которая оказалась её тётей и которая сидела как раз напротив неё. Та оживлённо беседовала со всеми присутствующими, улыбалась, смеялась, не забывая отдавать должное угощению, но её глаза то и дело возвращались к племяннице, бросая на неё беглые, но невероятно пронзительные
взгляды.
- Я слышу, ты любишь музыку? - внезапно спросила тётя Элис, обращаясь к Марте и глядя на неё в упор.
- О да! - воскликнула девочка, но тут же смутилась и, опустив глаза, уже намного тише добавила: - Очень люблю, тётя.
- Твоя мама мне много об этом рассказывала, - отозвалась та, по-прежнему не сводя с племянницы глаз. - И о твоих занятиях, и о конкурсах, и о твоём таланте. - Тут Марта, совсем засмущавшись, покраснела до корней волос. - Кстати, у тебя скоро будет какое-то важное выступление, не так ли?
- Да, тётя, через несколько дней. Перед самым Рождеством.
- А ты позволишь мне прийти послушать и поддержать тебя?
- Конечно, тётя Элис, - едва слышно произнесла Марта, обращаясь скорее к своим коленкам, чем к тёте. - Я буду очень рада, если вы придёте.
- Обязательно приду, - широко улыбнулась та с каким-то особым удовлетворением и, повернувшись к дяде Джеральду, завела с ним разговор о ситуации на лондонской бирже.
До конца ужина она не только не обращалась больше к Марте, но, казалось, и вовсе забыла о её существовании. Девочка не знала, что и думать: такой интерес к её персоне, вспыхнувший и угасший с одинаковой неожиданностью, совершенно сбил её с толку. Но так или иначе, теперь, когда тётя, казалось, даже не замечала её присутствия, она испытывала скорее облегчение, чем разочарование: повышенное внимание, хоть и было приятным, всегда заставляло Марту, и без того застенчивую, чувствовать себя до боли неловко и вызывало у неё желание спрятаться под столом, от глаз подальше.