Да что вы, главное жив! сказал он.
Правильно, Димка! Кости целы, а шкура новая нарастёт. Мама, давай-ка завтрак сочиним.
А ничего не надо, всё есть. И Димка стал распаковывать сверток. Там была бутылка и кусок жареного мяса.
С утра водку, вздохнула мать.
А это не водка. Это спирт-ректификат.
Я принёс из погреба солёных огурцов, шинкованную капусту, и мы сели с Димкой за стол. Выпили за упокой, выпили за здравие. И потекла беседа.
Как твои?
А что им сделается! Лечат. Слушай, давай спирт запивать, а не разводить.
Правильно, а то он тёплым делается.
Пойло обожгло желудок. В голове зашумело, и по всему телу разлилось блаженство.
А твоя мать сдала.
Я думаю. Отца в сорок втором, а Ваську в сорок третьем.
Да ты что?! И брата тоже? Я не знал.
Тише. Да, вот такие дела. Мама, выпьешь с нами рюмочку? крикнул я.
Да что ты? Некогда мне. А потом я ухожу. Хозяйничайте без меня.
Я быстро пьянел и почему-то зверел. Мне захотелось заскрипеть зубами и грохнуть кулаком по столу. За все последние годы это был у меня первый разговор по душам.
Отец чувствовал, что погибнет. Он даже письмо прощальное написал. Пришло уже после похоронки. Где он лежит, где Васька лежит никто не знает. А может, и не лежат нигде. Это как у нас в авиации. Разобьётся самолет вдребезги, потом экипаж
хоронят: бросят кусок земли в гроб и несут налегке, а моторы тракторами вытаскивают. Слушай, а почему ты
Не был на фронте? Не взяли. Легкие у меня паршивые и плоскостопие. Это твоя гимнастёрка?
А чья же! На стуле висела моя гимнастёрка со всеми регалиями.
При взгляде на неё мне почему-то стало жалко самого себя, жалко отца, жалко Ваську. В горле стоял ком, который я никак не мог проглотить. Налил остатки спирта и выпил.
В военкомате над матерью какая-то гнида издевалась. В первом извещении было написано: пропал без вести. Мать пошла в военкомат узнать, что это значит. А эта сука говорит: «Ваш сын дезертир, он немцам сдался». Представляешь? Это с танком-то! Он, дурак, оскорбить её хотел, а по сути-то надежду вселил: до сих пор верит, что Васька жив. И ждёт.
А на самом деле?
А на самом деле сгорел в танке. Я из госпиталя делал запрос. И ответил мне командир части, где Васька служил А спирт-то выдохся! Тю-тю! Подожди!
Я залез под кровать и выволок оттуда две бутылки, заткнутые бумажными пробками.
Сырец! Ярко выраженный самогон. Воняет, сволочь! Но! Другого нет.
Сойдёт.
Выпили сырцу. Закусили. Выпили ещё. И ни с того ни с сего из глаз моих брызнули слезы. Уронив голову на стол, я затрясся в истерике. Слов не произносил просто мотал головой и выл. Вероятно, всё, что во мне копилось за эти годы, вся горечь, боль, обиды, тяжесть утрат всё это выплеснулось и хлынуло через край.
Димка остекленелыми глазами смотрел в окно и гладил меня по голове:
Ничего, ничего. Это хорошо. Может, ляжешь?
Нет. Сейчас пройдёт. Налей. Слезы кончились, и мне стало легче. Прости.
Забудь. А где это тебя так?
Что где?
Я про твой бок.
А Я же в штрафняке был.
За что?
А ни за что. За здорово живёшь. Старшине ключицу сломал. Вот меня и сунули туда на три месяца. Хотел покуражиться надо мной, а я его
Ну и как там?
А я откуда знаю! Мы же не доехали. Нас под Курском разбомбили. Охрана разбежалась, а вагоны открыть не удосужились. Вот мы и визжали, как крысы. Потеха Потом как грохнет! Очухался уже в госпитале
Да задумчиво произнес Димка. Пулю можно получить и в тылу, и в мирное время.
Точно! Слушай, ты знаешь, что со мной вчера было?
Нет, а что?
Меня раздели! Понял? Меня раздели в нашем переулке. Трое. И у всех пистолеты. У дома! Рядом! Понял?!
Да ты что?
А ты как думал? Стою в трусах, а мне жарко. Потом один говорит: «Где-то я тебя видел». А я ему: «Эх, жалко Лёшку Дурова разменяли, он бы вам устроил правилку!»
А они?
А они испугались и ушли. А барахло оставили. В общем, зря я раздевался.
Да, дела А ты с собой ничего не привёз?
Ты о чем?
Димка два раза согнул указательный палец.
Ах, это? Привёз. Сейчас покажу. Фокус-покус! Я открыл кожаный чемодан и разложил на столе оружие. Пистолет «вальтер», хромированный, с монограммой, в карты выиграл. Браунинг-малютка друг подарил. Нож финский, нож десантный. Всё!
Зачем тебе столько? Продай мне пугач. Я хорошо заплачу, а то по городу ходить опасно, сам говоришь.
Как это «продай»? Разве такие вещи продают? Такие вещи дарят. Выбирай, Димка, что тебе нравится. Дарю! Я не жадный.
Ну да, это сегодня, а завтра, когда проспишься
Что завтра? Что завтра? Бери, а то всё в сортир выкину.
Ну, если ты не возражаешь, я возьму «вальтер».
Бери! Прекрасная вещь! Только Я что-то хотел добавить, но не смог упал поперёк кровати и уснул.
Умный, да? Грамотный, да? Я тебе мозги-то повышибу!
То ли от контузии, то ли от того, что всем нам в самом деле вышибли мозги, соображал я туго. Обложившись учебниками, никак не мог понять, учили меня чему-нибудь до войны или нет. Мне надо было сдавать экстерном за десятый класс. Память моя бастовала. Мой длинный и тернистый путь к знаниям сократила Эмма Степановна, молодая учительница, которая консультировала нас, переростков. Как выяснилось, у нас с ней были общие знакомые; как выяснилось, я был старше своей учительницы на два года; как выяснилось, она жила одна. Мы сдружились, и Эмма Степановна стала очищать и проветривать мои запущенные мозги. Когда у меня кончались деньги, я ночью шёл на вокзал разгружать вагоны, после чего у меня несколько дней болел бок. А куды денисси жить-то надо