Опять помчался гонец в Казвин, и на девятый день возвратился назад с вестью от Мелкум-бека: требует шах посольских людей к себе, сколько бы их ни осталось в живых.
Что было делать? Ведь и дьяк перед кончиной наказал им идти на Казвин, только не справлять посольского дела, а проситься у шаха обратно в Москву. Так, видно, тому и быть.
Перед дальним путем подьячий и толмач пошли по лагерю посчитать людей, ободрить их добрым словом. Не насчитали и полусотни: более половины полегло в горячей, сухой персидской земле.
А сколько еще, Ондрей, на Русь не вернется! вздохнул толмач Свиридов. Гляди-ка, как маются в смертной муке
Толмач остановился возле кошмы, на которой в тихой муке, с желтым лицом, лежал в забытьи юный послушник Илья. Около него, печально склонясь и бережно держа его руку в своей, сидел на земле поп Никифор.
Слышь, Ондрей, лицо толмача скривилось, мать свою кличет малец, а мать далеко-далече, о-ох!
Не тревожь ты мне душу, Степан, сухо отозвался подьячий и тронул за плечи Никифора. Сам-то ты, поп, в силе? Обошла тебя немочь?
Никифор поднял голову, по волосатым щекам его медленно скатывались слезы и терялись в лохматой бороде.
Я-то? Ничего мне не делается, Ондрей Федотыч. Не берет меня недуг, где ему
Вот и хорошо, отец Никифор, вот и хорошо.
Никифор вгляделся в лицо подьячего:
А ты, Ондрей Федотыч, никак
Знай молчи! подьячий нахмурился и шагнул прочь. Пойдем, Степан.
Чего осерчал-то? простодушно спросил его толмач. Иль сгрубил тебе поп?
Подошли к Ивашке Хромому, недвижно лежавшему на кошме. Ивашка, узнав подьячего, чуть приподнялся на своем ложе.
Э-э, да это никак ты, озорная душа, повстречался мне в Царицыне-граде, ночью? ласково обратился к нему подьячий.
Я и есть, чуть усмехнулся Ивашка. Если б не ты, приказная строка, гулять бы мне сейчас вольным казаком
Поговори у меня! погрозил ему пальцем подьячий. Дивлюсь я тебе: эдакий молодец, а поддался хвори. Что так?
Не поддался я вовсе. Погостевала во мне хворь, да не по нраву пришлось, я и гоню ее прочь
И что ж, уходит?
Ухо-одит, убежденно сказал Ивашка.
А кто ж это так ладно тебе постель постелил?
То дружок мой, Куземка Изотов. Недобрые глаза Ивашки потеплели. Он о всех болящих заботится.
Куземка? Десятник стрелецкий? Ишь, ты! задумчиво произнес подьячий. Видел я в нем разум, а что и душа добрая, заботливая, о том не ведал
Пошли дальше. Здоровые были наперечет: иные, прослышав о близком походе, чинили нетвердой рукой прохудившуюся обувь, латали одежду. Вот пробежал мимо бледный, суматошный челядинец, клича попа Никифора.
Чего ты? остановил его Ондрей Дубровский.
Кречетник Николка помер
Подьячий и толмач осенили себя крестом.
Царство ему небесное, тихо промолвил толмач Свиридов, хотя, кроме птиц, ни к кому любви не имел.
Да, недоброй, узкой души был человек, подтвердил подьячий. Эй, Куземка! окликнул он широко шагавшего навстречу Кузьму Изотова, который нес на руках словно бы безжизненное тело. Кто такой?
Микеша, боярский сын.
Отошел?
Отходит. К Никифору волоку. Сколько ни кликал его нейдет. Его нынче от Ильи клещами не оторвешь.
Любит он Илью, что сына родного, заметил толмач.
Мало что любит, сурово отозвался подьячий. На то и поп, чтобы обо всех христианских душах равно заботиться.
Правда твоя, Ондрей Федотыч, спокойно поддержал Кузьма. Этак все вразлад придет, если каждый о своем печалиться станет.
Подьячий, невысокого росточка, подтянулся на носках, поглядел в лицо лежавшему на руках Кузьмы боярскому сыну, тронул его лоб ладонью.
Таши обратно, Кузьма: кончился Микеша, без отпущения грехов кончился. Ответит Никифоришка, поп нерадивый, перед господом за его душу!
И-и, за кого ответ-то держать? Кузьма легонько встряхнул покойника на руках. Ему и осьмнадцати годков не было, горемычному. Он и грехов-то не успел нагулять! Как есть дитя.
Подьячий хмуро поглядел в землю, затем медленно поднял на десятника глаза:
Вот что, Кузьма Нам нынче на Казвин выступать. Только смеркнется
Нынче?
Нынче.
Молчание. Слышно только тяжелое дыхание подьячего.
Так ты, Кузьма, того оповести людей, приготовь к походу. Я на тебя надеюсь, Куземушка
Ладно, Ондрей Федотыч.
Кузьма повернулся и быстро зашагал прочь, неся на вытянутых руках мертвое тело.
23
Вскоре глазам истомленных путников посреди цветущей горной долины открылся Дилеман-город с тесно расположенными безоконными глиняными домиками, над которыми, прямой и узкий, как столб, высился минарет, обведенный по кругу галереей. Посольство остановилось на краю города. Пристав Шахназар приказал согнать жителей из нескольких домов и расположил в этих домах посольских людей.
Посольские люди двинулись на Дилеман-город.
В пути умерли семь человек и в самом Дилемане к вечеру первого дня еще одиннадцать.
Поредело московское посольство. Едва три десятка людей увидели на другое утро крохотный городок Дилеман и окружавшую его бескрайную гряду невысоких, холмистых гор, уходивших в сизую, туманную даль. Но и в этот день их поджидала новая печаль: тяжко занемог подьячий Ондрей Дубровский.