Но ведь ты можешь указать своим людям, царский посланец, молящим голосом сказал михмандр. Тебе ли не знать, что я
Мне нынче о своей душе забота, а не о суете земной. О-ох!.. И дьяк потянулся в тяжкой истоме.
С полверсты проехали в молчании, слышалось только трудное, надсадное дыхание дьяка.
Ай неможется? тихо спросил Афанасий.
Дьяк не ответил, припав к конской гриве.
А если я открою тебе всю правду, что и шахиншаху, солнцу вселенной, неведомо? снова заговорил михмандр.
Воля твоя, пристав. Да только не мешкай, не ровен час
А ты укажешь тогда своим людям?
Долг платежом красен. О-ох!
Поклянись своим богом!
Еще чего
Ладно же, я верю тебе! С начала мира еще никто не лгал, стоя у края могилы Слушай же.
Михмандр и толмач одновременно склонились к дьяку.
Мой господин, хан гилянский, и верно, договаривается с турецким султаном быстро залопотал михмандр, словно боясь передумать. Он замыслил отложиться от шахиншаха, вместе с султаном идти на него войной. Султан обещал пригнать к нему коней, всадников, оружие, казну Вот и вся правда, царский посланец! Только помни: не от меня слышал ты эту правду!..
Михмандр откинулся назад, пот стекал с его лба.
О том не тревожься, пристав А для чего зазывал меня в Решт-город твой хан?
Он хотел купить тебя, царский посланец, помешать союзу и дружбе между шахиншахом и московским царем. Так велел ему султан, проведав, что ты идешь с великим посольством в Казвин-город.
Дьяк расправил плечи, презрительная улыбка появилась на его лице.
Дурак он, твой хан!.. А тебе, пристав, стыдно было таить злое ханово дело! Шах-Аббасово величество славный государь, большую силу дал он вашей персидской державе, укрепил ее и украсил. Или тебе родина не мать?
Так я же открыл тебе
Открыл под топором!
Толмач Афанасий, не сводивший с дьяка тревожных глаз, с тайной надеждой спросил его:
Семен, ай Семен, никак притворялся ты хворым?
Разве малость одну скорбно отозвался дьяк и, оборотясь назад, тихо позвал: Ондрей!
Подьячий Ондрей Дубровский, скакавший за великим послом, дернул повод и ловко поставил коня между ним и толмачом.
Я, Ондрей.
Все слыхал?
Все.
Все, как есть?
Все, как есть.
Дьяк помолчал, собираясь с силой:
Не жить мне, Ондрей. Хотел я великое посольство справить, родной Руси послужить, да,
видать, не судьба. Как придешь в Казвин-город, Ондрей, скажи шах-Аббасову величеству о кознях хана гилянского, да только пристава в обиду не давай, я в том клятву положил. Но посольского дела справлять не смей, не по чину оно тебе. Просись у шаха обратно в Москву, обскажи все правителю Годунову и привет мой последний дружку Щелкалову передай. Упомнишь?
Упомню.
Ну, быть по сему
И дьяк привалился к конской гриве.
18
Где-то они теперь? тихо, словно про себя, говорил молодой. Только бы не разминуться с ними.
Не разминемся. Путь один
А вдруг свернут куда? Расспрашивать-то не велено!
Не свернут
Упустим голову снимут.
Аллах милостив
Остановок нигде не делали, объезжая стороной города и селения. Питались взятым с собой запасом, жажду утоляли ключевой и речной водой. Спали, сойдя с коней, в открытом поле: час, другой, и снова в путь.
Уж не Лангеруд ли? тревожно спросил молодой на рассвете пятого дня.
Лангеруд, подтвердил старший, пристально вглядевшись в башню минарета, чуть маячившую на горизонте.
Тут, что ли, сойдем?
Нет. Старший помолчал, осматриваясь. Вон там, за рощей, у оврага.
Когда спешились, старший осторожно повел своего коня по крутому склону оврага. Младший последовал за ним. На дне оврага остановились. Старший достал из-за пазухи длинный кинжал и рассчитанным, быстрым движением словно блеснула молния вонзил его под горло коню, ловко увернувшись от хлынувшей струей крови. Конь всхрапнул, шатнулся и тяжело рухнул на землю. Почти одновременно проделал то же со своим конем и младший спутник.
Может, не станем закапывать? Шакалы и без нас дочиста уберут
Дурья башка!
И старший принялся небольшой лопаткой вскапывать сухую, неподатливую землю. Младшему ничего не оставалось, как последовать его примеру. Работали до поздних сумерек, и все время носились над оврагом черные стаи ворон.
Ранним утром, чуть забрезжил свет над оврагом, оттуда выбрались двое нищих, одетых в жалкое тряпье, с грязными, запыленными лицами и гноящимися глазами. Одному было года двадцать два, другому вдвое больше, он был хром и опирался на палку. Они миновали рощу, вышли на дорогу и зашагали к городу Лангеруду.
Будем ждать их в Лангеруде или двинемся дальше? спросил младший.
Поглядим, послушаем, тогда и решим
Высокий лангерудский минарет был уже виден путникам в узком обводе галереи, с высоты которой муэдзин славил сейчас аллаха и созывал правоверных в мечеть. Нищие стали на колени, обратили лицо к востоку и сотворили положенные молитвы.
В Лангеруде они разошлись и разными улицами направились на майдан торговую площадь, прося по пути подаяние. На майдане пробыли долго, то с протянутой рукой заходя в лавки, то мешаясь на площади с толпой продавцов и покупателей, то якшаясь со своей братией нищим народом. К ночи они снова сошлись в кромешной тьме, на глухой улочке.