Двадцать два автора ИСКЛЮЧЕНЫ ИЗ ПРОГРАММЫ ПОМОЩИ ПИСАТЕЛЯМВчера администрация УОР объявила, что в результате вынужденного урезания расходов, а также ряда трудностей при сохранении необходимого местного спонсорства двадцать два участника Программы помощи писателям будут сокращены в конце текущего месяца.
В понедельник (когда освящали мемориальную часовню имени Харригана, подаренную сестрам ордена Марфы из Вифании) он узнал, что информация попала в печать преждевременно. Розовые листки еще не раздавали и даже не собирались до конца недели объявлять, кто именно их получит. Идея, видимо, заключалась в том, что человек, знающий о грядущем увольнении, будет работать спустя рукава. Такого рода штуки обычно придумывает какой-нибудь ясноглазый маньяк повышения продуктивности, совершенно не подумав, какое впечатление это произведет на всех сотрудников, понятия не имеющих, кто падет жертвой.
И падет ли. Что ж, в прошлом, когда он работал в частном секторе, выбор частенько падал на него. Если тебя приняли на работу последним, то, скорее всего, первым уволят. Находишь другую работу, фирма сокращается, и новичок снова оказывается первым кандидатом на вылет. Заколдованный круг днем ищешь работу, а ночью пишешь бульварные романы, иногда продаешь их, а чаще нет. Мэтт еще был молод, но в нем уже развилось обидчивое смирение. Теперь он только улыбался, вспоминая те дни, когда ему хватало денег, чтобы пригласить девушку на свидание, а она щебетала: Так ты писатель! Какая прелесть!
Мэтт старался не думать о нависшей опасности. Он доблестно корпел над историей так называемой миссионерской церкви Владычицы Небесной, как будто ему предстояло и дальше жить на средства УОР. Но иногда сквозь рабочий настрой прокрадывалось безнадежное сожаление, что он не верит в то, о чем читает, иначе мог бы, по крайней мере, облегчить душу, помолившись о спасении от розового листка.
Но молитва вряд ли помогла бы. Как частенько говорила впоследствии сестра Урсула, молитвы удостаиваются ответа лишь в том случае, если так будет лучше для просящего. А если бы Мэтт не оказался одним из двадцати двух, то, мягко выражаясь, упустил бы интересный опыт.
Впрочем, всякий, кто сказал бы ему это в то ужасное последнее воскресенье марта, навлек бы неизбежную кару
на свою голову. Уведомления наконец были розданы, и Мэтт узнал, что вошел в число двадцати двух.
Неделей раньше, в Страстную пятницу, он наведался в миссионерскую церковь в районе Плаза предмет своих исследований и слушал Три часа , сколько смог выдержать. Никаких религиозных чувств у Мэтта не было, но день скорби как феномен произвел на него странное впечатление. Двадцать четыре часа, выбранных из солнечного цикла и аккуратно одетых в черное. Нечто вроде духовного затмения. Идея казалась ему сомнительной, ведь все часы одинаковы, и именно события определяют их настрой, а вовсе не день, в который им довелось выпасть. Но теперь, шагая сквозь разноцветные огни Мейн-стрит вечером следующей, куда более мрачной, пятницы, он начинал понимать.
Не то чтобы Мэтт собирался остаться в Программе помощи писателям навсегда. Он с юношеским высокомерием и насмешкой относился к некоторым участникам постарше. Профессионалы, так он дипломатически их называл. Но Мэтт рассчитывал покинуть проект по собственному желанию, когда творчество сможет обеспечивать ему средства к существованию без всяких субсидий. Было нелегко проводить восемь часов за исследованиями в кабинете или в библиотеке, а потом возвращаться домой и стряпать какую-нибудь претенциозную статейку или (с большим удовольствием и меньшей надеждой) садиться за очередную главу бесконечного романа, который однажды мог обрести форму. Но все же была какая-то стабильность. Не важно, сколько отказов накопилось в ящике стола, рядом с ними неизменно лежал чек от УОР.
А теперь
Мэтт подумал, что, возможно, кабаре поднимет ему настроение. Но, сидя на галерке, вдруг почувствовал себя святотатцем оттого, что позволил столь грубому шутовству вмешаться в его мрачные мысли.
Он вышел из зала в середине многообещающего танцевального номера и отправился в ближайший бар.
Угостите стаканчиком? спросила девица в поношенном вечернем платье.
Нет, ответил Мэтт.
Да ладно. Такой красавчик не должен скучать в одиночестве. Она придвинула свой табурет ближе.
Я не могу тебя угостить, осторожно произнес Мэтт, потому что ты призрак. Городской совет и департамент по развитию объявили, что тебя больше не существует. По их словам, Мейн-стрит очищена. Больше нет девиц, которые разводят клиентов на выпивку. Поэтому, если даже я поставлю тебе стаканчик, ты не сможешь его выпить. Тебя ведь здесь нет.