Похоже, досталось тебе, егоза, понимающе
сказал дядя Толя.
Он сам провел отнюдь не безоблачное детство и отрочество в обществе живодера-отчима, оператора мясокомбината, и оттого такие вещи чуял нутром.
Еще и как досталось, дядя Толя!
Били?
Учили... Но битие оно не самое страшное! всхлипнула Василиса.
А что тогда самое? В смысле... самое страшное? спросил дядя Толя. Он чувствовал себя виноватым. Да, пожалуй, и был им.
Самое страшное это то, что меня просватали, упавшим голосом сказала Василиса.
Ну, это ж такое дело, с некоторым облегчением вздохнул дядя Толя.
После годов, проведенных в обществе трапперов, под "самым страшным" он был готов разуметь ну как минимум групповое изнасилование. А тут какое-то сватовство... Вдобавок юридической силы не имеющее!
Едва сдержав вздох облегчения, дядя Толя спросил:
Хоть за хорошего человека просватали, или что?
Да за Юлиана Бобрынича, сына кривой мельничихи! Вот за какого хорошего человека! выкрикнула Василиса. В голосе у нее клокотала обида.
А что не так с этим Юлианом? Хромой? Кривой, в мамашу уродился? Или лицом непригожий?
Лицом-то он ничего. Не хуже многих. И не хромает... Богат вдобавок, силен... И нрава доброго, рукоприкладствовать не станет, перечисляла, загибая пальцы, Василиса. Но не люб он мне! Не люб и всё!
А кто тогда люб? поинтересовался дядя Толя, мысленно приготовляясь к длинной исповеди нежного девичьего сердечка.
А никто.
Вот совсем никто-никто? Совсем-совсем нелюб? с недоверием переспросил дядя Толя.
По его наблюдениям девушки это такие создания, которые способны часами, часами говорить о любви и чувствах. Даже когда нету ни особенной любви, ни особенных чувств.
Совсем. Ну, ни капельки. Никто, твердо отвечала Василиса.
Но хоть был кто-то люб? Когда-то?
Ну, когда в школе еще... В мужской половине парень один был, из деревни Березовка, Михаил. Встречались мы. Дролечкой его звала... Но потом охладела.
Без причины охладела? Или напортачил твой Михайло?
Без причины. Просто скучно мне с ним стало. Он только про хозяйство и мог говорить. Что и где посеет, когда батюшка его землей наделит... Какие у себя на дворе порядки заведет... Кого выгонит взашей из работников... Кого возьмет... А потом все интересовался моим приданым... Спрашивал, можно ли сватов ко мне по осени заслать...
А ты?
Не до чего мне были его сваты, дядя Толя... И замуж я не хотела... И этот Юлиан проклятущий тоже не до чего! сказала Василиса и... разрыдалась, уронив голову на колени.
Дядя Толя утешать ее не спешил. По опыту общения с дочерью Ангелиной он помнил: эти утешения ведут только к удвоению мощности и прочувствованности рева. И надо просто переждать, когда настроение переменится.
Настроение и впрямь переменилось. Хотя и не радикально.
В общем, позавчера смотрины были, продолжила Василиса, очень этнично высморкавшись в подол своего сарафана. Всё как всегда. "Молодой гусачок ищет себе гусочку. Не затаилась ли в вашем доме гусочка?" спрашивали сваты. А мой тятя отвечал им: "Есть у нас гусочка, но она еще молоденька." Ну и так далее, как положено... В общем, согласился батюшка! Пообещал меня сватам! Даже у меня не спросясь! Даже слова мне не сказавши! Как будто я скотина какая, навроде ярочки или гусыни! А вчера батя с братьями ездили на мельницу к матери Юлиана, вдовице, хозяйство ихнее смотреть. Как будто раньше не видели. Батюшка пожелал лично удостовериться, что житься мне там привольно будет... Сундуки их как следует прошерстил... В кладовых прогулялся, в подвалах... Можно подумать, в сундуках да кладовых дело! Да как по мне, хоть там у них в горницах из золота всё! Хоть смарагдами всё облеплено! Не люб значит не люб!
И что теперь?
А ничего. На завтра запоруки объявлены, замогильным голосом произнесла Василиса.
Что еще за "запоруки"?
Ну, это когда обе стороны мой батя и Юлианова матушка о том, что по рукам ударили нас с Юлианом поженить, народу нашему сказать должны. После этого уж к свадьбе готовиться будут. Мы с Голубой и другими подружками милыми приданое разбирать станем белье да рубахи, скатерти да занавеси... Бабы начнут снедь к свадебному дню готовить, сарафан мне шить. А там и торжество... Поедем свадебным поездом по всей деревне. После пир... Первый день сплошное пьянство да чревоугодие, второй день чревоугодие да пьянство, ну может еще мордобитие, если повезет... А после второго дня все будут считать, что таперича рохля и нюня Юлиан мой законный супруг. И может из меня веревки вить до самого последнего моего дня!
Последние слова Василиса почти прокричала, голосом, в котором так много было возмущения и обиды!
"А
вот не прокалывала бы себе уши в Усольске, отец небось еще пару лет потерпел бы с этим замужеством дурацким. Глядишь и подобрал бы кого-нибудь поприличней этого мельничихина сына Юлиана", огорченно вздохнул дядя Толя.
Они говорили еще долго.
И теперь настала очередь дяди Толи проявить заботу.
Он угощал воеводину дочь шоколадным драже из своих рюкзачных закромов. Кормил черникой, кое-как собранной на ближайшем болоте. Поил студеной ключевой водой.
А Василиса только жаловалась да плакала, ломая руки.