Дядя Толя резво для тяжелораненого подскочил к своему рюкзаку, достал оттуда второй стаканчик, нацедил в него сгущенного молока, разбавил белое концентрированное месиво кипяточком, и щедрой рукою плеснул в получившийся мутный напиток водки "Народное вече" (по факту оказавшейся омерзительным, в высшей степени сивушным самогоном местного производства).
Василиса осторожно понюхала предложенный декокт.
Пахло и впрямь давешним мороженым (а точнее, синтетическим клубничным запахом Е-3062, более известным в державах русского языка как ГОСТ-7009-15-ЗКЛ) и это усыпило бдительность девушки.
Ну, за твое совершеннолетие, Василиса! провозгласил тост дядя Толя. И за твою Личную Грамоту.
Благодарствую! Василиса разулыбалась и залпом, как советовал дядя Толя, выпила свой коктейль.
Потом тостов было еще много.
"За выздоровление болящего дяди Толи."
"За то, чтобы лиходеи никогда не возвращались на пастбища Таргитая."
"За всех пилотов и тех, что есть, и тех, что будут, и тех, что были со дня рождения авиации!"
"За победу "Спартака" над "Динамо" в Галактическом Суперкубке."
И, конечно, "За поступление в академию."
Не все тосты пила Василиса.
А когда пила то никогда не весь стаканчик, а только так, чуточку, для общества.
Но даже этого было достаточно для того, чтобы посреди погружающегося в бархатную синеву летних сумерек леса образовался настоящий театр двух актеров.
Когда закончились тосты и анекдоты, дядя Толя и Василиса принялись... петь. На два голоса.
Репертуар подбирали долго и темпераментно. Выходило, что среди тех песен, которые хорошо певала Василиса (а это были в основном народные старорусские), не находилось ни одной, что знал бы полностью дядя Толя.
И наоборот: из того, что знал дядя Толя а знал он немало украинских и казацких "писэнь" (был научен матерью и отцом, познакомившимися в вокальном кружке) ни одна и близко не была знакома Василисе.
Не знала Василиса и крайне очевидных для всякого русского хитов застольного вытия: ни про ямщика, которому не следует гнать лошадей, ни про далекие степи Забайкалья, где золото моют в горах, ни про Стеньку Разина, что топит княжну ради счастья единения с собутыльниками.
Меж тем, обоим так хотелось огласить богатый эхом сосновый бор жизнерадостным распевом на два голоса!
Наконец чистым чудом такой общий для представителей двух таких разных ветвей русской культуры мотив был найден.
И дядя Толя, поднявшись во весь рост, "для диафрагмы", как он сам пояснял, принялся выпевать, как бы вытягивать из себя, песню:
На речке на речке на том бережочке
Мыла Марусенька белые ноги
Мыла Марусенька белые ноги
Белые ноги лазоревы очи...
А Василиса, тоже вставши и закрывши глаза, подпевала ему:
Плыли к Марусеньке серые гуси
Кыш вы летите воды не мутите
Воды не мутите свекра не будите
Свекор Марусеньку будет бранити.
А затем они пели в унисон: "Свекор Марусеньку будет брани-и-ти!"
Когда они повторили песню три раза, дядя Толя наконец почувствовал себя почти трезвым.
Послушай, егоза, сказал он, наливая зарумянившейся, блаженной Василисе воды из обнаруженного неподалеку родника, а не пора ли тебе, кстати домой? Ночь уже. Там твои волнуются, небось. А то будут тебя "бранити", как ту Марусеньку из песни.
Василиса кивнула ему.
При одном воспоминании о семье, глаза у Василисы сразу же стали усталые, соловые. Будь ее воля, она бы осталась тут, на поляне, до самого утра. Дядя Толя он ведь добрый, он точно одолжил бы ей свой волшебный кокон, в котором можно спать даже на снегу. Да и ночи теплые...
Я бы тебя, конечно, проводил... извинительно сказал дядя Толя, поглядывая на наполовину опустошенную бутылку "Народного вече" ("И когда только успели? Ну, егоза!").
Да куда вам провожать... Сами ковыляете, будто инвалид, сказала Василиса и, бросив на дядю Толю, стоящего с виновато-придурковатым видом у костра, прощальный взгляд, тяжело вздохнула и нырнула в темноту.
Нет, лесного зверья она не боялась. Не зря ведь Волхв ее от лютого зверя заговаривал!
Она боялась отца с братьями.
И, как показало самое ближайшее будущее, правильно делала.
"Кыш вы летите, воды не мутите... Воды не мутите, свекра не будите..." вертелось на языке у нее. Она так спешила домой, что даже забыла переодеться на подходе к родному селу в свое обычное, латаное и застиранное, исконно муромское платье.
Глава 6. Замуж?
И хотя дядя Толя был по характеру не из тревожных, даже он начал думать о самом худшем и винить в этом худшем себя.
Поэтому когда звонкий голосок Василисы произнес слова приветствия, дядя Толя был рад не для виду.
Он даже в сердцах кинулся обнять егозу. Но вовремя одернул себя: как бы не подумала чего эдакого, чего у него совсем не было на уме!
Под глазом у Василисы сиял изрядный фингал. Вид у девушки был изможденный, розовые веки набрякли от слез.
И никакого тебе комбинезона! Никаких рюкзачков! И даже серьги золотые гвоздики куда-то задевались.
Снова сарафан, притом самый заплатанный и грязный. А ноги? Куда девались парусиновые туфли? Василиса пришла босой!