Может, тебе лучше завязать? осторожно спросил я.
А что я умею делать? обреченно махнул он рукой. А стучать на фараонов нахальства не хватит. Я слишком стар, чтобы меняться, да и не привык выживать за счет других.
Так почему же тебе не попытаться жить честно? спросил я.
Это для крестьян, окинув меня подозрительным взглядом, сказал Джонни. Разве я похож на человека, который будет вкалывать в какой-нибудь мастерской по уши в машинном масле?
Он молча уставился в стену, а я подумал, что между ним и Снуки нет большой разницы: оба они кончат одинаково.
Прошли месяцы. Я драил и тер блок «В», словно авгиевы конюшни, время от времени вступая в стычки с грязными свиньями, не желавшими уважать мой труд. Форбс еще несколько раз пытался склонить меня к сотрудничеству, но потом махнул рукой. Навещал меня и Маскелл, интересовался, не желаю ли я обжаловать приговор суда. Я спросил, есть ли в этом смысл.
Формально можно придраться к замечанию судьи насчет того, что твое положение вряд ли может стать хуже: это можно истолковать как попытку оказать давление на присяжных. Но все снова упрется в пропавшие бриллианты.
Мистер Маскелл, улыбнулся я в ответ, как я могу содействовать возвращению бриллиантов, если никогда их даже не видел?
Мы не стали подавать апелляцию.
Второй раз я встретился с моим стряпчим в кабинете начальника тюрьмы.
У мистера Рирдена имеются накопления в Южной Африке, сказал Маскелл. Сейчас они переведены в Англию, и ему, естественно, понадобится доверенное лицо, которое позаботилось бы об их вложении.
О какой сумме идет речь? поинтересовался начальник тюрьмы.
Немногим более четырехсот фунтов стерлингов, сказал Маскелл. Вложив эти деньги в надежное предприятие, можно через двадцать лет получить тысячу фунтов, а мистеру Рирдену они будут весьма кстати, я полагаю. Согласие Министерства внутренних дел имеется. Он показал документы.
Хорошо, я тоже не возражаю, сказал хозяин кабинета и подписал доверенность. Мне было приятно, что обо мне не забывают, и я от всей души поблагодарил Маскелла.
Наконец наступил день, когда я зачеркнул в календаре цифру 365: мне оставалось отсидеть
только 19 лет. Джонни больше не заводил разговор о «постановщиках», и я уже не питал иллюзий о своей судьбе.
Я по-прежнему ходил в «особо опасных», но уже успел привыкнуть к свету в камере ночью и автоматически выкладывал за минуту до отбоя одежду перед дверью. Время от времени меня переводили в новую камеру, но как я ни пытался установить какую-то закономерность, мне это не удавалось. В конце концов я решил, что ее вообще не было.
Именно тогда я и познакомился со Слейдом. Это был его первый срок за первое преступление, зато весьма солидный: сорок два года тюрьмы за шпионаж. Я слышал о нем и знал, что Слейд был самой крупной рыбиной, попавшейся после Блейка, русского шпиона. Это был бледный, болезненного вида человек, передвигавшийся на костылях: как я позже узнал, ему при аресте прострелили ноги, и он восемь месяцев пролежал в госпитале, прежде чем предстать перед судом. Все-таки какая у шпионов интересная жизнь! Подчас, пожалуй, даже чересчур интересная.
На процессе выяснилось, что Слейд на самом деле русский, хотя ни внешний облик, ни речь его не давали повода для подозрений: у него был превосходный английский язык и вид джентльмена. В тюрьме его встретили весьма холодно: оказывается, и преступники не лишены чувства патриотизма. Меня же нисколько не раздражало, что он советский шпион: главное, что я нашел в нем культурного и эрудированного собеседника, готового помочь мне овладеть трудным языком. Когда я спросил его, говорит ли он по-русски, он ласково взглянул на меня и мягко сказал, что при сложившихся обстоятельствах с его стороны было бы глупо отрицать это. Вскоре мой русский заметно улучшился, и мне даже стало обидно, что этого не узнают мои заочные преподаватели.
Джонни в скором времени должны были перевести из тюрьмы в общежитие фирмы, согласившейся взять его на работу, чтобы он несколько освоился среди нормальных людей на свободе. Это было частью программы реабилитации заключенных. Лично я не думал, что Джонни можно перевоспитать.
Мы редко встречались с ним, перебрасывались порой словечком-другим во время прогулок, но не более того. Я уже начал присматриваться к окружающим, надеясь сойтись с кем-нибудь поближе, чтобы выйти на «постановщиков», пока меня не перевели в специальную тюрьму, как в один прекрасный день, наслаждаясь изумительным прогорклым от смога воздухом в прогулочном дворике, я заметил, что Джонни Свифт подает мне знаки подойти к нему. Я поймал мяч, который он бросил, и, словно бы играя, подбежал к нему.
Ты все еще хочешь выбраться отсюда? спросил он, посылая мяч в дальний угол дворика.
Есть предложение? глубоко вздохнул я.
Ко мне обращались, сказал он, так что можно продолжить наш разговор. Но при одном условии; если у тебя есть деньги.
Сколько? спросил я.
Для начала пять тысяч монет, старина, сказал Джонни. Их нужно внести авансом, иначе с тобой даже не станут разговаривать. Но это лишь деньги на организационные расходы, окончательный расчет уже на своооде.