И поднялся он со своего места и сделал знак каравану, чтобы тот остановился, и, поклонившись до земли перед Зейн аль-Мавассиф, пригласил он молодую женщину слезть с верблюда и отдохнуть со всеми своими провожатыми. И горячо уговаривал он ее переночевать в монастыре, уверяя, что ночью по дорогам бродит множество разбойников.
И Зейн аль-Мавассиф не отказалась от предложения этого гостеприимства, пусть даже сделанного со стороны христиан и монахов, и спустилась она со своего верблюда и вошла в монастырь вместе с четырьмя спутницами своими. Патриарх же Данис был очарован красотой Зейн аль-Мавассиф и воспылал к ней любовью
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Караван шел беспрепятственно и уже вечеру третьего дня прибыл к христианскому монастырю, в котором жило сорок человек монахов и их патриарх.
А когда наступила
Патриарх же Данис был очарован красотой Зейн аль-Мавассиф и воспылал к ней любовью, но не знал он, как ее выразить. И задумался он, как решить эту сложную задачу, и наконец придумал отправить к юнице самого красноречивого монаха из сорока монахов монастыря. И этот монах пришел к юнице, намереваясь говорить в пользу своего патриарха. Но, увидав эту прекрасную луну, он почувствовал, как язык его скручивается во рту в тысячу узлов, а низ живота его красноречиво говорит под его одеждой, поднимаясь, как хобот у слона. При виде этого Зейн аль-Мавассиф рассмеялась во все горло вместе с Губуб, Кутуб, Сукуб и Рукуб. Затем, видя, что монах, не говоря ни слова, стоит со своим поднявшимся инструментом, она подала знак своим служанкам, и они вытолкали его из комнаты.
Тогда патриарх Данис, заметив пристыженный вид возвратившегося к нему монаха, сказал себе: «Он, вероятно, не сумел уговорить ее». И послал он к ней другого монаха. И другой монах отправился к Зейн аль-Мавассиф, но и с ним случилось то же, что и с первым. И его прогнали, и повесив голову возвратился он к патриарху, который послал тогда третьего, четвертого, пятого и так далее, до сорокового. И каждый раз посланный для переговоров монах возвращался, ничего не добившись, не исполнив поручения своего патриарха и лишь обозначая свое присутствие поднятием отцовского наследия.
Когда патриарх убедился в этом, он вспомнил пословицу: «Если хочешь почесаться, чешись собственными ногтями, а если хочешь ходить, то ходи на своих ногах». И решил он действовать сам.
Тогда встал он и важными и размеренными шагами вошел в комнату, где находилась Зейн аль-Мавассиф. И вот с ним случилось то же, что и с монахами: и у него язык оказался завязанным в тысячу узлов, и его инструмент красноречиво поднялся. И, провожаемый смехом и шутками молодых женщин, вышел он из комнаты, а нос его вытянулся при этом до земли.
Как только он вышел, Зейн аль-Мавассиф встала и сказала своим спутницам:
Клянусь Аллахом, нам следует убираться как можно скорее из этого монастыря; я очень боюсь, что эти ужасные монахи и их вонючий патриарх придут насиловать нас этой ночью и замарают нас в результате своих унизительных домогательств.
И под покровом ночи все пять женщин выскользнули из монастыря, сели на своих верблюдов и продолжили путь свой в родную страну.
Вот и все, что случилось с ними.
Что же касается патриарха и сорока монахов, то, когда они проснулись на следующее утро и заметили исчезновение Зейн аль-Мавассиф, они почувствовали, как скрутились кишки их. И они собрались в своей церкви, чтобы петь, как ослы, согласно их обычаю. Но вместо того чтобы петь свои антифоны и читать обычные молитвы, вот что они импровизировали.
Первый монах запел:
Четвертый монах ответил: