И как было москвичу не расчувствоваться, когда крестьянин деревни Немнюги Совпольской волости Егор Дмитриевич Садков, прославленный «по всему Кулою мастер петь старины», спевший Григорьеву 16 произведений, исполняя былину о 40 каликах, плакал, проникнувшись состраданием к оклеветанному, казнимому калике-богатырю Михайлу Михайловичу. Столь глубокое эстетическое вживание в эпос только и можно было определить словами: «Содержанию старин он верит...»
Григорьев получил данные не об отдельных сторонах жизни древнейшей эпической поэзии в новое время, он вследствие своих поездок располагал данными о совокупном состоянии локальных традиций русского Севера. И он имел право вынести на самую первую страницу I-го тома «Архангельских былин и исторических песен» многознаменательный вывод: «Посещенные мною 4 местности Архангельской губернии по силе былинной традиции в них можно разделить на два класса: 1) местности, где знание старин падает, и 2) местности, где знание их еще процветает. К первым принадлежит Поморье и Пинежский край, ко вторым Кулойский и Мезенский края».
Весьма существенно и перспективно для науки, в том числе для издания находившегося за горизонтом, будущего «Свода русского фольклора», оказывался у Григорьева и местно-географический, культурно-ареальный акцент на оценке собранных «старин». В «Предисловии» собиратель дал репертуарное сопоставление былинных фондов регионов Поморья, Пинеги, Кулоя, Мезени и, подчеркнув нетождественность их сюжетных ансамблей, впервые выявил содержательные и поэтические основания разграничения местных традиций.
Собрание Григорьева предложило фольклористике огромную фактографию наблюдения проницательного филолога-фольклориста над эпической культурой русского Севера, над ее размещением, историей, творческими процессами, что повлияло на позднейшее собирательство и на общее осмысление эволюции народного творчества в масштабах целостной России.
В «Архангельских былинах и исторических песнях» были выдвинуты обобщившие григорьевский опыт здравые методические рекомендации по собиранию былин. Одна из них формулировала требования о, по меньшей мере, двукратной фиксации произведения с рассказа и с пения. Это обогатило собрание записями «полных» текстов «старин», уточнявшихся при творческих актах репродуктивной импровизации, когда собиратель (он же нечаянный свидетель) мог видеть обычно скрытое течение работы памяти и воображения исполнителя, творившего-воссоздававшего былины путем синонимичных замен их поэтических деталей, общих формул, фрагментов, принадлежавших арсеналу индивидуально-сказительского
эпического знания.
Работа Григорьева дала осязаемый материал для понимания текстовой вариативности как относительного самоуподобления текстов-повторений одного исполнителя. В русле данной традиции певец выступает вечным соавтором-интерпретатором текстов-источников и соавтором себя самого, но при этом не способен к простому дублированию текстов, к созданию их копий, ка́лек (если только текст не заучен механически по рукописному или печатному оригиналу). Вариантность произведения в устах старинщика творит вечный ряд художнических преображений-интерпретаций того, что единожды сложилось в его сознании, некогда став первичной для него текстовой формой-«формулой» целостности произведения сюжета, почерпнутого из породившей певца традиции.
Изнуряющие неакадемического читателя примечания о том, что, де, вначале было сказано или спето иное, что где-то былинщик поправлял себя, это не просто дань почтения собирателя к созидаемым на глазах текстам, но истинные кардиограммы сказительского искусства.
Макропроцессы и микропроцессы былинного творчества образуют единство. Внимание к народным былинным традициям едва ли не как к живым «долинам гейзеров» эпического творчества позволило Григорьеву открыть целые зоны стабильного скоморошьего воздействия на былину. Впервые после обмолвочного автобиографического замечания историка В. Н. Татищева, слышавшего в начале XVIII века былины от скоморохов, науке были предъявлены солидно документированные пинежскими и «отчасти» кулойско-мезенскими записями недвусмысленные свидетельства скоморошьего взноса в создание «старин».
Блестящие страницы «Предисловия» к I-му тому «Архангельских былин и исторических песен» экстрактное изложение данных о новых для науки «скоморошьих старинах». Григорьев осторожно, но настойчиво закрепляет мысли о скоморошьем происхождении ряда текстов, справедливо уделяя особое внимание уникальной былине «Путешествие Вавилы со скоморохами», которая по своему содержанию, идее противодействует «установившемуся» на скоморохов «взгляду как на веселых только людей», что, между прочим, «рифмуется» с западными данными (Григорьев отмечает наличие французского фабльо о Богородице, награждающей свечкой жонглёра). Обнаруженный русский текст, впрочем, более решителен по своему пафосу: русская былина прославляет скоморошье искусство как святое дело, и это дело спасение царства и народа от злодея-царя Собаки.
Рассмотрение скоморошьего репертуара на русском Севере у Григорьева увязывается с установлением мест оседлости скоморохов. Он проявляет зоркость в отношении фамилий, топографических наименований, мотивирует репертуарные данные историей переселений скоморошьего сословия.