Многим хватило бы и половины того, что получил он.
Мы снова молчим, начинаем осмысливать тот факт, что никогда уже комэск не поднимет в небо свой “Як” и не поведет за собой эскадрилью. В
землянку заходят Сергей и Крошкин. Они выкладывают на стол хлеб, вареную картошку, соленые огурцы, лук, селедку и сало. Крошкин по-хозяйски
быстро режет все на куски. Сергей разливает спирт по кружкам. Одну он ставит отдельно, накрыв куском хлеба.
Лосев берет кружку.
— Вот, “сохатые”, и нет вашего комэска, нет лучшего аса нашей дивизии. Подло, не по-солдатски ударили его, ударили тогда, когда у пилота и
голова, и руки заняты одним: последними метрами перед землей. Они не смогли одолеть его в открытом бою и никогда бы не одолели. Мастерством
не превзошли, превзошли коварством. Они убили его, но не победили. Он так и ушел от нас, ничем не омрачив свою славу непобедимого аса.
Вечная ему память!
Мы молча выпиваем. Закусив, комиссар делает знак разлить по второй.
— Ты, командир, ошибся. Волков от нас не ушел. Пока жив хоть один летчик нашего полка, Волков будет жить вместе с ним. Его боевое
искусство, его опыт — в каждом из нас. И пока поднимается в небо хотя бы один “сохатый”, Волков летит вместе с ним. Давайте выпьем за эту
память!
Такие слова ни у кого не вызывают возражений. Комиссар высказал то, что думали все, думали, но не могли выразить словами. А Федоров, выпив
спирт, продолжает:
— Завтра мы с боевыми почестями похороним нашего друга. В таких случаях говорят: отдать последний долг. Это тоже неправильно. Пока живет и
летает тот подлец, который коварно убил его, мы в неоплатном долгу. Месть! Вот наш священный и последний долг перед Владимиром Волковым.
Кто возьмется отыскать и покарать убийцу?
— Я прошу доверить эту честь мне и Николаеву, — говорю я.
— А справитесь? Этого “Нибелунга” поймать непросто, а одолеть тем более.
— Насчет того, как поймать, у Сергея уже есть соображения. Ну а одолеть… Одолеем. Опять же Волков сам с нами будет, как вы сказали.
— Что, командир? Я думаю, они справятся, — говорит Федоров. — Завтра утром доложите нам свои соображения, а пока выпьем за месть!
Выпив, я беру гитару.
— Всю войну под завязку я все к дому тянулся, но хотя горячился, воевал делово…
Все внимательно слушают, глядя на меня, а я пою песню, как реквием по павшему товарищу:
— Он был проще, добрее, ну а мне повезло…
Он кричал напоследок, в самолете сгорая:
“Ты живи! Ты дотянешь!” —
Доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом, возле самого рая.
Он поднялся чуть выше и сел там,
ну а я до земли дотянул…
Суровые лица летчиков слабо освещены коптилками. Их блики мерцают на глазах, заблестевших почти у всех. А я продолжаю:
— Я кругом и навечно виноват перед теми,
с кем сегодня встречаться я почел бы за честь…
Рустам Мараджабов не выдерживает и роняет голову на стол, а я завершаю реквием:
— Кто-то скупо и четко
отсчитал нам часы
нашей жизни короткой,
как бетон полосы.
И на ней кто разбился,
кто взлетел навсегда.
Ну а я приземлился,
вот какая беда.
Звучит и затихает последний аккорд, но еще долго в землянке стоит тишина.