Он еще предлагал мне выпить тогда.
— Вот так, братец. Осиротела твоя супруга.
Я молчу. Перед глазами стоит огненная вспышка на месте ведущего “Ила”. Какими словами передать все это Ольге?
Техники оттаскивают штурмовик на стоянку и начинают копаться в его моторе. А мы идем к штабу. Оба молчим, вспоминаем Ивана Тимофеевича —
каждый по-своему.
Совсем мало знал я его. Всего две короткие встречи, но встречи эти оставили в моей памяти неизгладимый след. Не знаю, как он начинал свою
авиационную биографию, где служил и как. Один раз только Ольга упомянула, что он был в Испании. Сам он об этом со мною не говорил. Мне он
запомнился как умный, добрый и сердечный мужик, а отнюдь не как генерал, командир дивизии и герой Испании.
В одиннадцать мы снова поднимаемся в воздух. На этот раз мы сопровождаем два полка “Пе-2”. Издалека видим столбы дыма и высоко взлетающее
пламя. Мы уже знаем, что сегодня, после налета штурмовиков, над Белыничами поработали легкие “Су-2” и тяжелые “Ил-4”. Да и “пешки” идут
туда уже на второй заход.
Нас встречает разрозненный огонь зениток. “Мессеров” в воздухе не видно. Их аэродромы на этой базе разбиты, а с дальних они работать не
успевают. “Пешки” начинают работать прицельно. Пикируют и сбрасывают бомбы точно на цели. Внизу рвутся склады боеприпасов, вспыхивают
цистерны с бензином, горят на стоянках “Юнкерсы”. Наконец появляются и “Мессершмиты”, но, увидев, что им противостоит полк “молний”,
уходят, не приняв боя и даже не сделав попытки атаковать “пешек”.
— Ну, как там? — спрашивает меня капитан Борисов, когда я, оставив “Як” на стоянке, иду к штабу.
— Нет больше базы в Белыничах, — отвечаю я.
— Значит, не зря наш генерал там голову сложил.
Над нами, тяжело гудя, проходит полк “Ил-4”, над ним проносятся эскадрильи “МиГов”. Они тоже идут на Белыничи.
После обеда мы делаем еще вылет, сопровождая “СБ”, которые продолжают крушить белыничский гадючник. В шестом часу вечера звучит команда:
“Отбой!”
Сергей отправляется за водкой, а я с Борисовым и Волковым иду к нашей хате.
— Заночуешь у нас, — говорит ему Волков. — За ночь тебе двигун починят, и улетишь к своим.
— А пока помянем Ивана Тимофеевича, — предлагаю я.
Надо бы сходить к Ольге, но сегодня это выше моих сил. Я вспоминаю слова Колышкина, что сказал он мне, когда прощался на даче: “Чувствую,
совсем мало осталось мне землю топтать и по небу летать”.
Когда мы выпили по первой, я, неожиданно для самого себя, процитировал Высоцкого:
— Мы летали под богом, возле самого рая. Он поднялся чуть выше и сел там, ну а я до земли дотянул.
— Откуда это? — интересуется Волков.
— Из новой песни.
— Спой, — предлагает он.
— Она еще не готова, — отговариваюсь я. Что-то не лежит у меня сегодня
душа к песням.
— Все равно ты так не отделаешься, — настаивает Волков. — Сергей, тащи гитару. Вон Анатолий еще не слышал наших песен.
Приходится скрепя сердце брать гитару в руки. Но, видимо, эмоции, вызванные гибелью Ивана Тимофеевича, рвутся наружу. Когда я начинаю петь,
песни идут с таким накалом, что ему подивился бы и сам Владимир Семенович.