Еще три
“мессера” в дыму и пламени пикируют до самой земли, остальные бросаются в разные стороны.
Повинуясь команде, они вновь пытаются сгруппироваться для атаки. Но мы наваливаемся на них уже всем полком. Еще пять “мессеров” выходят из
боя, чертя по небу дымные линии. Похоже, одного сделал Сергей. Это — конец. Оставшиеся “мессеры”, хотя их по-прежнему вдвое больше, не
выдерживают и выходят из боя со снижением.
“Колышки” тоже закончили свою работу. Они выстраиваются в походный порядок и берут курс на северо-восток. Разворачиваемся и занимаем место
в боевом охранении. Мне трудно оценить, какие у них потери, но поработали они неплохо. Зенитки, конечно, все еще тявкают в нашу сторону, но
этот огонь уже не идет ни в какое сравнение с тем, что был два дня назад.
На месте зенитных батарей — воронки, опрокинутые орудия, пожары. Уцелело, конечно, немало, больше половины, но такого большого урона они
нам уже не нанесут. Не те возможности.
В наушниках слышу голос Волкова:
— Двадцать седьмой! Видишь, один из “колышков” отстает? Возьми его на себя.
— Понял.
Мы с Сергеем выходим из строя и приближаемся к отстающему штурмовику. Ему здорово досталось. Мотор тянет еле-еле. Но, пока тянет, бросать
его нельзя. Я, вспоминая, какие Жучков называл нам частоты, когда говорил о связи с “колышками” в воздухе, подстраиваю рацию и выхожу на
связь:
— Сто девятый! Я — “Сохатый-27”. Слышишь меня? Ответь.
— И слышу, и вижу, “Сохатый”.
— Тяни домой, мы тебя прикроем.
— Спасибо, браток.
— Как дела?
— Скверно. Мотор не тянет, стрелок ранен.
— Сам цел?
— Слава богу!
Когда мы переходим линию фронта и подходим к Днепру, мотор штурмовика начинает давать перебои. Заглохнет, “Ил” проваливается, мотор оживает
и тянет дальше, но высоту набрать уже не может. Такие “клевки” становятся все чаще, а земля-то вот она, рядом.
— Сто девятый! Садись к нам, а то ты так скоро до земли доклюешься.
— Показывай дорогу.
Сергей выходит вперед и берет курс на наш аэродром. Раненый штурмовик, периодически поклевывая носом, тянется за ним. Только бы при посадке
не клюнул!
Садимся благополучно, все трое. “Ил” укатывается метров на сто дальше нас.
Зарулив на стоянку, я иду к штурмовику. Летчик стоит на крыле и помогает выбраться из кабины раненому стрелку.
— Прими его, — говорит он мне и обращается к стрелку: — Все, Гриша, уже прилетели, потерпи еще немного.
Мы с ним укладываем стрелка на землю, я машу рукой санитарам, и те бегут к нам с носилками.
— Здорово вы поработали! — говорю я штурмовику.
Тот мрачен.
— Здорово-то здорово, только какой ценой!
— Война без потерь не бывает, браток. На то она и есть война, а не мать родна.
— Это смотря кого потерять. Командир у нас погиб.
— Какой командир?
— Какой, какой! Комдива сбили. Он первую тройку в атаку…
— Иван Тимофеевич!
— Знаешь его? Э! Да ты старый знакомый. Это ведь ты тогда к нам, в Гродзянку, прилетал.
Теперь и я узнаю того капитана, с которым мы разговаривали в Гродзянке об Ольге.