Оборачиваюсь. Сзади накатываются две “тридцатьчетверки”. Теперь картина иная. На этот раз 75-миллиметровые снаряды “Т-IV” рикошетят от
лобовой брони наших танков, а их трехдюймовые снаряды прошибают немецкую броню, как картон. Загорается еще один немецкий танк. Оставшиеся
два останавливаются и начинают пятиться, огрызаясь огнем. Откуда взялись наши танки? С воздуха я, когда шел на вынужденную, их не видел.
Значит, хорошо замаскировались. А где-то здесь еще и противотанковая батарея.
Странно, но немецкая пехота, оказавшись между своими танками и контратакующими “тридцатьчетверками”, не выказывает желания отступить. Ясно.
Слишком близко они подошли, и их достаточно много. Один хороший рывок, и они — в наших траншеях.
Однако наши танкисты, разделавшись с немецкими танками, переносят огонь на бронетранспортеры, по ним же бьет и уцелевшее орудие. Пулеметы
бронетранспортеров замолкают. Немцам не до нас. Наши же пулеметчики, наоборот, усиливают огонь по наступающим цепям, теперь им никто не
мешает. Мне кажется, еще немного, и немцы не сдержат, покатятся назад.
Внезапно слева раздаются близкие разрывы гранат, крики и беспорядочная стрельба. Что там?
— Черт! Ворвались в окопы все-таки, мать их! — ругается комбат.
Бросаюсь влево по ходу сообщения.
— Андрей! Назад! — слышу сзади крик Ненашева.
Но я уже у поворота траншеи. На меня выскакивают два немца. Впереди крепыш небольшого роста, фельдфебель с рыжими усами. Сзади высоченный,
длинноногий и долгорукий верзила с лошадиным лицом и “одухотворенным” горящим взглядом. Ни дать ни взять “белокурая бестия” с фашистского
плаката. Он на ходу перезаряжает автомат.
Фельдфебель напарывается на мою очередь и падает как сноп. Верзила спотыкается об него и тоже падает. Это спасает его от моей второй
очереди, она летит впустую. Он быстро вскакивает, я снова жму на спуск, но ППШ молчит. Патроны!
Прыгаю на верзилу, целясь ему прикладом в голову. Тот ловко отскакивает, и мой удар приходится ему в грудь. Верзила падает навзничь.
В этот момент сзади гремит взрыв, и меня бросает прямо на немца. На какую-то секунду у меня меркнет в глазах, и это позволяет верзиле
подмять меня под себя и схватить за горло. Обеими руками держа автомат за приклад и ствол, упираюсь немцу в кадык. Он хрипит, но его руки
гораздо длиннее моих и не ослабляют хватки.
Неужели все? Выжить в бою против десяти “мессеров” и погибнуть на земле от грязных лап “белокурой бестии”! Но что делать? При мне “ТТ”, но
одной рукой я его не передерну. Финка!
Бросаю автомат. Немец радостно урчит, но я выхватываю из-за голенища правого сапога нож и с силой бью фашиста в левый бок. Он ахает и сразу
ослабляет хватку. Сбрасываю его с себя и бью еще раз, в шею. С этим — все.
Перезаряжаю автомат и одновременно массирую себе горло. Потом вытираю нож и снова сую его в сапог.
Как я мог забыть о нем? Ведь с самой Финской войны мы с Сергеем обязательно совали перед вылетом в правый сапог нож. Ребята смеялись: “Это
они на тот случай, если снаряды кончатся. В рукопашную на “Юнкерсов” пойдут”.
Выглядываю за поворот траншеи и сразу прячусь назад. Там хозяйничают немцы. Их человек десять вместе с лейтенантом. Тот что-то командует,
машет рукой в оба направления траншеи.
— Форвертс! Форвертс! Шнель! Шнель!
Бросаю гранату и сразу после взрыва выскакиваю за поворот.