Бью вдоль траншеи длинной очередью. Сзади меня поддерживает еще один автомат.
Оборачиваюсь через плечо: Ненашев! С другого конца траншеи набегают наши бойцы и добивают уцелевших немцев.
— Ну, гвардия, в сорочке ты родился! И в небе уцелел, и на земле. Я уже думал: все, накрыло тебя снарядом. А ты живой и шороху здесь
наводишь.
Ненашев быстро распределяет бойцов по траншее, и они открывают плотный огонь по совсем уже близким немцам. Подбегают еще двое с
“дегтярями”.
— Все! — кричит комбат. — Обойдемся без контратаки. Сейчас они залягут.
И точно. Не выдержав плотного пулеметного и автоматного огня, немцы ложатся, а потом начинают отходить назад. Автоматный огонь стихает,
вдогонку бегущим бьют пулеметы и винтовки. Танки, ворча моторами, возвращаются на исходные позиции.
К Ненашеву подходит начальник штаба.
— Я уже доложил: атака отбита, мы дополнительных средств не привлекали.
— Уточни потери.
— Сейчас ротные сведения дадут.
По траншее проходит знакомый мне сержант. Я останавливаю его и отдаю ему автомат, неизрасходованный диск и гранату.
— Это — Жилина.
Через час в блиндаже собирается тот же состав. Не хватает убитого лейтенанта-артиллериста и одного раненого взводного. Зато пришли экипажи
двух танков со своим командиром взвода, молодым лейтенантом.
В блиндаж входит Ненашев.
— Так, славяне. Получен приказ. Держаться до завтра, до двадцати четырех часов. Держаться сколько сил хватит и сверх того. Помощи не будет,
рассчитывать следует только на себя. В двадцать четыре то, что от нас останется, должно отойти вот на этот рубеж.
Он показывает на карте новый рубеж обороны.
— Наша задача — затормозить движение дивизий Гудериана, заставить их развернуться раньше времени. Тогда их и причешут.
— Опять отступать!
— А что прикажешь делать? Против нас — танковая группа. Можно, конечно, всей дивизией лечь Гудериану под гусеницы. Только это его не
остановит. Так что, славяне, поняли? Отход в двадцать четыре и ни минутой раньше!
— Отход, отход! Когда это все кончится? Надоело пятиться!
— В самом деле, гвардия, ты же по небу летаешь. Тебе сверху все видно. Что там насчет наступления, ничего не разглядел?
— Разглядел.
— И что же?
— Будем наступать, мужики, непременно будем. Не так скоро, как нам хочется, но и не так долго этого ждать, как Гитлеру бы того хотелось.
— Интересно, как это все будет происходить?
— Ясно одно: нелегко это будет. Дай-ка гитару.
Перебрав струны, я запеваю:
— От границы мы землю вертели назад, было дело сначала. Но обратно ее раскрутил наш комбат, оттолкнувшись ногой от Урала…
Вслушиваясь в слова песни, Ненашев начинает разливать по кружкам самогон.
— Кто-то встал в полный рост и, отвесив поклон, принял пулю на вдохе, но на запад, на запад ползет батальон, чтобы солнце взошло на
востоке.
Лейтенанты и танкисты шепчут про себя врезающиеся в душу слова Высоцкого, а я завершаю:
— Нынче по небу солнце нормально идет, потому что мы рвемся на запад!
— Вот и выпьем за то, чтобы солнце всегда всходило на востоке, — говорит Ненашев, поднимая свою кружку.
Меня несет, и я выдаю весь свой репертуар.