— Хоть и лейтенант, а дурак! Я бы на месте гвардии капитана дал тебе сейчас по
морде. Ты такую глупость сейчас выронил, что даже сам не подозреваешь. Легкая война! Как ты язык не сломал? Легкая война знаешь у кого? У
интенданта, в глубоком тылу. Вот он рассказывал про девушку из госпиталя. Она не стреляет, и по ней не стреляют. Скажешь у нее война тоже
легкая? А по двенадцать-четырнадцать часов от операционного стола не отходить, когда даже по нужде сбегать некогда! Ты бы поменялся с ней?
Боюсь, что через пару дней от такой легкой войны ты ноги протянешь. У каждого своя война, и у каждого она тяжелая. Ты вот зарылся в землю,
и сам черт тебе не брат. Попробуй возьми тебя. А он, — комбат кивает на меня, — на его самолетик смотреть страшно: фанера, полотно, тонкий
дюраль. Любая пуля навылет прошьет. А он на нем в небо поднимается! В тебя хоть снизу, от земли, не стреляют, а в него — со всех сторон.
Поменялся бы с ним? Думаю, при виде “мессеров” ты заорешь “мама” и полные штаны наложишь. А он дерется и побеждает. Двадцать семь самолетов
сбил! Что улыбаешься? Думаешь, это просто, раз он сумел, значит, любой сумеет? Да таких, как он, на всем фронте можно по пальцам
пересчитать!
— Побольше все-таки будет, — поправляю я комбата.
— Пусть так, — соглашается он, — но ты мне соврать не дашь. Сколько ребят в первом же вылете гибнет!
Я согласно киваю, а комбат заканчивает свою гневную речь:
— Ну а как в небе приходится драться, ты. Скворцов, сам час назад видел. Все на твоих глазах было. Я только удивляюсь, Андрей, что ты-то
ему не отвечаешь?
— А ты сам все хорошо сказал. Я отвечу по-своему. Костя, где гитара?
Лавров с готовностью протягивает мне инструмент. Я запеваю:
— Всю войну под завязку я все к дому тянулся…
Голоса замолкают, потому что эта песня не только о летчиках, но и о всех воюющих вообще.
— Кто-то скупо и четко отсчитал нам часы нашей жизни короткой, как бетон полосы. И на ней кто разбился, кто взлетел навсегда, ну а я
приземлился, вот какая беда.
— Давайте, славяне, выпьем за тех, кто уже никогда с нами не выпьет. “Он был проще, добрее, ну а мне повезло”. Лучше не скажешь, — говорит
комбат.
После поминального тоста, само собой, воцаряется молчание. Но выпитое берет свое. Общая беседа распадается на отдельные разговоры. В нашем
конце стола разговор идет о военном искусстве. Я рассказываю о Волкове, о его “академии” и трагической гибели. Рассказываю и о Кребсе,
отдавая ему должное как искусному пилоту, грамотному тактику и очень опасному противнику. В заключение рассказываю, как мы с Сергеем
дрались вдвоем против двух дюжин “Ме-110”.
— Да, — говорит Костя. — Это похлеще, чем их — восемь, нас — двое.
— Запомнил?
— А как же! Спой-ка ее.
Беру гитару и запеваю песню, ставшую гимном нашей аскадрильи.
— Хорошо поешь, Андрей, — говорит Ненашев, — только в жизни у тебя как-то не по песне выходит. В песне ты с напарником даже на тот свет
вместе летишь. “Пусть вечно мой друг прикрывает мне спину. Летим, друг без друга нельзя. А на деле? Вы же, как я понял, парой шли. Как же
ты один-то оказался? Выходит, бросил тебя твой ведомый. Почему не помог?
Я закуриваю, затягиваюсь пару раз, глядя в голубые глаза, которые с прищуром смотрят на меня.