“Он всегда был мировой парень!”
Особенно Константина удивляет то, что Ольга стала моей женой.
— Это просто потому, что ты — со стороны. Мы-то все знали, что Ольга — неприступная красавица. А после Женьки к ней вообще боялись
подходить. Ты ведь понял, о чем я?
Внезапно он мрачнеет.
— А ведь я его недавно видел.
— Кого?
— Женьку Седельникова. Он сейчас в особом отделе армии. Контрразведка или что-то в этом роде. Как бы он не узнал про вас с Ольгой,
напакостить может здорово.
— Ерунда. Сейчас не 38-й год. Сейчас война. На фронтового летчика дело не заведешь, а Ольгу он вряд ли обижать станет.
— Как сказать. Это такая категория людей, что им на все наплевать, даже на свою любовь, хоть и бывшую.
— Хорош, мужики! — прерывает нас комбат. — Соловья баснями не кормят. Прошу к столу.
На столе уже стоит солидная бутыль самогона и немудреная, но обильная фронтовая закуска. При виде ее во мне сразу просыпается острое
чувство голода. Умял бы все, что на столе, в одни ворота.
В блиндаже довольно тепло, я снимаю меховую куртку и расстегиваю “молнию” комбеза. На свет божий являются мои регалии. Комбат удивленно
свистит:
— Вот это, я понимаю, иконостас!
— Это ты “боевиков” уже на фронте получил? — спрашивает Константин. — В мае, я помню, у вас с Сергеем по Звезде только было.
— Где же еще. Кстати, у Сергея — такой же набор.
— Ну, вы даете! Если не секрет, сколько немцев уговорил, что летать больше не стоит?
— Скромничать не буду, сегодня был двадцать седьмой.
— Ну, славяне! У нас в гостях не просто гвардеец. У нас в гостях гвардейский ас! А Серега как?
— У него тоже за двадцать.
— Вот за это и выпьем! — говорит Ненашев, протягивая мне кружку. — За крылатую гвардию, за красных соколов! Дай им бог и дальше так же
крушить этих стервятников!
Ядреный самогон обжигает глотку. Крякнув и закусив кващеной капустой, я показываю Ненашеву, чтобы он разбил по второй.
— Где вы берете такое забористое зелье?
— На дивизионном складе гэсээмщик его гонит. Только никто не может понять из чего. Злые языки утверждают, что из солярки и автола, но тем
не менее пьют. Продукт, сам видишь, получается неплохой.
— Что верно, то верно. Как говорит мой знакомый хирург, до мочевого пузыря пробирает. Теперь — мой тост. Пью за вас, за пехоту. Сколько бы
ни было самолетов, танков и артиллерии, все одно: без пехоты воевать способа еще не изобрели, да и вряд ли изобретут когда-нибудь. Вся
тяжесть войны на чьих плечах? Пехоты! Самые большие потери где? В пехоте! Что бы ни говорили о войне моторов, человек с ружьем — главная
фигура в бою! И мы, все остальные, просто ваши помощники. За вас, славяне!
Кружки опустошаются, мы закусываем, а из дальнего угла раздается голос:
— Что так, то так. Наша служба — самая тяжелая. Завидую я летчикам! Легкая у них война. Аэродромы — в тылу. Слетал, сел, заправился и живи
в свое удовольствие. А здесь и бомбят, и обстреливают, и танками утюжат… Утром никогда не скажешь наверняка, доживешь до вечера или нет.
— Дурак ты, Скворцов! — не оборачиваясь, говорит комбат. — Хоть и лейтенант, а дурак! Я бы на месте гвардии капитана дал тебе сейчас по
морде.