Всего за 599 руб. Купить полную версию
В различных источниках отмечалась важность бани в разных пластах русского общества – от крестьян до знати, от деревень до городов. Даже узникам полагалось посещать баню[58]. Православная церковь примирилась с проверенной временем ролью бани и вобрала связанные с ней обряды в свое учение. Обширный корпус церковных текстов о мытье упростил этот процесс – даже после того как бани впали в немилость во многих других землях христианского мира. Вполне возможно, что первые упоминания о банях в “Повести временных лет” были включены в летопись в качестве своего рода “этнографического анекдота”, чтобы обозначить культурное отличие новгородских язычников от обитателей днепровских берегов на месте будущего Киева, сподобившихся апостольского благословения, – однако к Московскому периоду, на полтысячелетия позже, баня уже полностью встроилась и в повседневные обычаи и верования народа, и в официальную церковную доктрину. Баня успешно пережила обращение Руси в христианство.
* * *
Западные европейцы относились к баням и мытью совершенно иначе. Если в Московском княжестве бани сохранились и даже пережили расцвет, то в других частях Европы они вымерли. Потому-то европейским путешественникам местные бани казались такой диковинкой – и знаменовали в их глазах культурную странность Руси в целом. Но по этой же причине баня воспринималась как нечто особенное, как обычай, восходящий к древнейшим пластам русской истории и, следовательно, сплачивающий разных представителей общины в единый народ благодаря общей традиции. Уже один факт, что русские продолжали ходить в баню в пору существования Московского княжества, разительно отличало их от западноевропейских современников. В XVI веке католическая церковь повелела закрыть все бани. К XVII столетию почти во всей Западной Европе врачи придерживались мнения, что мытье водой опасно для здоровья. Проникая сквозь кожу, вода будто бы легко нарушает хрупкое равновесие гуморов, тем самым нанося большой ущерб внутренним органам и крови. Изредка купанье и рекомендовалось для перегруппировки телесных жидкостей, но все же это считали отчаянной, крайней мерой, представляющей угрозу для человеческой жизни.
Подобные взгляды обрели такое влияние, а единство врачей было столь крепким, что редкие одиночки, превозносившие пользу купаний, делали это с большой осмотрительностью, понимая, что для них это чревато неприятностями. Например, Фрэнсис Бэкон, английский философ XVII века, заключал, что при некоторых заболеваниях допустимо регулярно принимать ванны. Однако из осторожности он разработал особый метод, позволявший воде увлажнять кожу больного, при этом не проникая вглубь его тела. Во-первых, сама вода должна была “состоять из элементов, чьи вещества схожи с теми, из коих составлена телесная плоть”[59]. Далее, сам философ, совершая омовения, прибегал к длившимся целый день процедурам, в продолжение которых его тело как бы опечатывалось маслами, прежде чем соприкоснуться с приготовленной для мытья водой. Выйдя же из купальни, он заворачивался в провощенные простыни, предварительно вымоченные в разнообразных травяных настоях, – это делалось, чтобы закрыть кожные поры. Бэкон в течение целых суток оставался закутанным в эти простыни, прежде чем считал безопасным снять их[60]. Таковы были жертвы, на которые шли сторонники мытья. Подавляющее же большинство европейцев не мылось почти никогда.
С XV до начала XVIII века Европа – во всяком случае, Западная Европа – переживала период, который французский историк Жорж Вигарелло назвал тремя немытыми веками. Избегая мытья, люди предпочитали менять белье: таков был их излюбленный метод соблюдения личной гигиены[61]. Во Франции XVII века архитекторы не предусматривали в своих чертежах ванных комнат. Они были попросту излишни – ведь “применение белья, которое сегодня служит для содержания тела в чистоте, гораздо удобнее, чем применение парных и терм у древних”[62]. В тех случаях, когда применялась вода – а ею мыли почти исключительно лицо и руки, – нормой считалась холодная вода, которая не открывала поры и не делала организм уязвимым для всякой заразы. Общественные бани, некогда популярные в средневековой Западной Европе, сделались неугодными заведениями. Более того, “купальни” (bagnio) стали синонимами борделей и ассоциировались в сознании людей с чумой. Купальни устарели, и их исчезновение было воспринято как знак культурного прогресса. Если Геродота и Ибн Русту изумляли банные обычаи, которые не казались им нормальными, то европейцев, живших на заре Нового времени, поражал уже тот факт, что где-то распространены бани как таковые.
Неудивительно, что западные европейцы, посещавшие Московию, видели в русской бане в лучшем случае нечто опасное и чреватое рисками, а в худшем – свидетельствующее о варварстве и распутстве. В 1588 году Джайлс Флетчер, посланник королевы Елизаветы I при дворе царя Федора, высказал предположение, что русские ходят в баню, чтобы избежать болезней, которые непременно поразили бы их из-за привычки к пьянству. И все же Флетчер явно находил диковинным такое “средство исцеления”. По его словам, русские “выходят из банных печей покрытые пеной и дымящиеся, почти как свиньи на вертеле, и тут же прыгают в реку в чем мать родила или обливаются холодной водой, и все это – в самую лютую стужу посреди зимы”[63]. Горячая баня и зимний холод представляли в его глазах опасное сочетание, а упоминание о наготе подчеркивало дикость русского банного обычая.
Пожалуй, наиболее часто цитируемое описание бани до XVIII века оставил Адам Олеарий – ученый и путешественник, который побывал в Московии в 1630-е годы и написал о своем пребывании книгу, имевшую впоследствии большой резонанс. Впервые Олеарий упомянул о бане, когда речь зашла о том, что московиты “преданы плотским удовольствиям и разврату” и что “некоторые оскверняются гнусным пороком, именуемым у нас содомией”[64]. Увидев в Москве, как “мужчины и женщины выходили прохладиться из простых бань голые, как их Бог создал”, Олеарий привел этот обычай как пример различных способов, какими русские “сняли с себя всякий стыд и всякое стеснение”. Рассказывая о бане подробно, путешественник снова отметил, что купальщики полностью обнажены и что представители обоих полов находятся в бане безо всякого стеснения и могут видеть друг друга даже тогда, когда баня “разгорожена бревнами, чтобы мужчины и женщины могли сидеть отдельно”[65]. Похваставшись тем, что ему лично удалось рассмотреть бани в Астрахани, войдя в них “незамеченным образом”, Олеарий сообщил, что когда “какой-либо немецкий парень прыгал в воду, чтобы купаться вместе с женщинами, то оне вовсе не казались… обиженными”. Далее он процитировал стишок, сочиненный человеком из его посольской свиты, где говорилось, что обычай “нагишом стоять пред баней” – такая же типическая примета “жизни и характера” московитов, как и все остальное, что там можно увидеть:
Баня была “визитной карточкой” Московии для европейских путешественников[66].
Олеарий, впрочем, отметил и пользу бани – во всяком случае, для людей, привыкших к ней сызмальства: по его словам, она делает русских “людьми сильными и выносливыми, хорошо переносящими холод и жару”. И все равно он противопоставлял грубые русские бани “хорошим баням”, какие держали в Москве немцы. В этих немецких банях Олеария куда меньше смущало то обстоятельство, что “для мытья отряжают женщину или девицу”. Напротив, у него появляется повод заметить: “Такого честного доброжелательства и такой чистоты, однако, нечего искать у спесивых, корыстных и грязных русских, у которых все делается по-свински и неопрятно”[67]. Вывод, сделанный Олеарием, что баня говорит и о русской наклонности к сексуальной неразборчивости, и о дикости русских в целом, был весьма типичен для многих западных наблюдателей. Более того, в рассказах иностранцев о посещении России той эпохи непременный банный эпизод стал даже расхожим штампом.