Всего за 339 руб. Купить полную версию
«Все знают, что завистлива именно я. Я ничего не умею, только красть у тех, кто хоть на что-то способен».
Когда закончится срок ученичества, Гиза откроет собственную мастерскую. Серебряные будут приезжать из разных мест и платить ей за вышитые платки, флаги, одежду. Гиза достигнет высот, которых редко достигают Красные, и будет жить хорошо. Она прокормит родителей и вернет нас с братьями домой, дав нам какую-нибудь черную работу. Однажды Гиза спасет свою семью – исключительно с помощью иголки и нитки.
– День и ночь, – бормочет мама, проводя пальцем по седеющим волосам.
Она никого не хочет обидеть, но это правда. Гиза – умелая, красивая, добрая. Я – как мягко выражается мама – немного погрубее. Свет и тьма. Наверное, единственное, что у нас общего, – так это серьги, которые мы носим в память о братьях.
Папа кашляет в углу и стучит себя кулаком по груди. Это часто бывает, потому что у него только одно нормальное легкое. Папу спас Красный медик, который заменил ему отказавшее легкое какой-то штукой, умеющей дышать. Серебряные ничего подобного не изобретают – они в таких вещах не нуждаются. У них есть целители. Но целители не тратят время на Красных и не работают на передовой, помогая солдатам выжить. В основном они трудятся в городах, где продлевают жизнь престарелым Серебряным, лечат печенки, загубленные алкоголем, и всё такое. Поэтому мы вынуждены искать помощь на подпольном рынке технологий и изобретений. Некоторые вещи просто нелепы, большинство вообще не работает, но тикающий кусочек металла спас папе жизнь. Я всегда слышу, как он пощелкивает, тихонько отмеряя пульс и поддерживая папино дыхание.
– Мне не нужен пирог, – ворчит он и украдкой бросает взгляд на свое растущее брюшко.
– Тогда скажи, папа, чего ты хочешь? Новые часы? Или…
– Мэра, я сомневаюсь, что часы, снятые с чужой руки, можно назвать новыми.
Прежде чем в семействе Бэрроу успевает разразиться очередная война, мама снимает кастрюлю с плиты.
– Ужин готов.
Она несет еду на стол, и меня обдает паром.
– Как вкусно пахнет, – врет Гиза.
Папа не настолько тактичен; он морщится.
Не желая, чтобы меня стыдили, я заставляю себя проглотить несколько ложек. К моему приятному удивлению, рагу не так скверно, как обычно.
– Ты добавила перец, который я тебе принесла?
Вместо того чтобы кивнуть, улыбнуться и поблагодарить меня за помощь, мама краснеет и молчит. Она знает, что перец, как и все остальные подарки, я украла.
Гиза закатывает глаза, сидя над своей тарелкой. Она чует, к чему всё клонится.
Кажется, я уже должна к этому привыкнуть, но неодобрение родных меня бесит.
Мама, вздохнув, закрывает лицо руками.
– Мэра, ты знаешь, что я очень ценю… но мне хотелось бы…
Я договариваю:
– Чтобы я больше походила на Гизу?
Мама качает головой. Снова ложь.
– Нет. Конечно, нет. Я не это имела в виду.
– Ладно. – Не сомневаюсь, мое ожесточение ощущается даже на другом конце деревни, но я изо всех сил пытаюсь говорить ровно. – Это единственный способ, которым я могу помочь семье, пока… пока я еще не уехала.
Упомянуть войну – лучший способ сделать так, чтобы в доме стало тихо. Даже папа перестает хрипеть. Мама поворачивается, и ее щеки краснеют от гнева. Под столом Гиза нащупывает мою руку.
– Я знаю, ты стараешься изо всех сил, и намерения у тебя самые лучшие, – шепотом произносит мама.
Она выговаривает это с видимым усилием, но тем не менее мне приятно.
Я прикусываю язык и заставляю себя кивнуть.
Гиза подскакивает, словно ее ударили током.
– Ой, я чуть не забыла. Я зашла на почту по пути из Саммертона. Пришло письмо от Шейда.
В доме как будто взрывается бомба. Мама и папа наперерыв тянутся к грязному конверту, который Гиза вытаскивает из кармана. Я жду, когда они передадут его мне. Родители изучают письмо. Они оба неграмотны, поэтому извлекают максимум удовольствия из самого факта.
Папа нюхает письмо, пытаясь расшифровать запах.
– Пахнет сосной. Не дымом. Это хорошо. Он не в Чоке.
Мы все облегченно выдыхаем. Чок – это изрытая бомбами полоска земли, соединяющая Норту с Озерным краем, где в основном и происходят боевые действия. Большую часть времени солдаты там прячутся в траншеях, обреченные на то, чтобы погибнуть от снаряда или во время рискованной атаки, которая закончится общей бойней. Остальная часть границы в основном проходит по озеру, и только на дальнем севере тянется тундра, слишком холодная и безжизненная, чтобы за нее драться. Папа был ранен в Чоке много лет назад, когда его взвод попал под бомбежку. Чок разрушен многолетней войной, над ним вечным туманом висит дым от взрывов. Там ничего не растет. Эта земля мертвая и серая, как наше будущее.
Папа наконец передает письмо мне, и я открываю его с радостным предвкушением, охваченная одновременно страхом и интересом. Что же написал Шейд?
– «Дорогие родичи, я жив, как видите».
Мы с папой хихикаем, даже Гиза улыбается. Маме совсем не весело, хотя Шейд начинает так каждое письмо.
– «Нас отозвали с передовой, как, наверно, уже догадался папа. Очень приятно вернуться на базу. Здесь всё алое, как рассвет, Серебряных офицеров почти нет. Дыма, как в Чоке, тоже нет. Солнце встает, и оно всё ярче с каждым рассветом. Но это ненадолго. Командование хочет переобучить нас для сражений на озере, и мы все приписаны к одному из новых военных кораблей. Я тут встретил врача, отставшего от своей части, – он видел Трами и сказал, что с ним всё в порядке. Братец получил осколок шрапнели во время отступления, но уже поправился. Никакого вреда здоровью в перспективе».
Мама громко вздыхает и качает головой.
– Никакого вреда в перспективе, – насмешливо повторяет она.
– «От Бри по-прежнему нет вестей, но я не волнуюсь. Он из нас самый лучший и обязательно приедет в отпуск, когда отслужит пять лет. Он скоро будет дома, мама, так что не беспокойся. Больше мне нечего рассказать, во всяком случае такого, чтоб можно было написать в письме. Гиза, не задирай нос (хотя у тебя есть на это полное право). Мэра, перестань скандалить и не колоти Уоррена. Папа, я горжусь тобой. Обнимаю вас всех. Ваш любимый сын и брат Шейд».
Как всегда, слова Шейда проникают в сердце. Немного напрягшись, я буквально могу расслышать его голос.
И тут лампочки над нами внезапно начинают подвывать.
– Никто не использовал рационку, которую я вчера принесла? – спрашиваю я, и в ту же секунду свет гаснет.
Мы погружаемся в темноту. Когда глаза привыкают к мраку, я вижу, как мама качает головой.
Гиза стонет.
– Что, опять?
Стул скрежещет по полу – сестра встает.
– Я пошла спать. Пожалуйста, не орите.
Но мы не орем. Таков наш мир: мы слишком устали, чтобы ссориться. Мама и папа отправляются к себе, оставив меня одну за столом. В норме я бы улизнула из дома, но сегодня сил хватает только на то, чтобы лечь спать.
Я карабкаюсь по второй лестнице на чердак, где уже посапывает Гиза. Она умеет спать как никто другой – вырубается через минуту. А мне иногда требуется несколько часов, чтобы заснуть. Я забираюсь в постель, радуясь тому, что можно просто лежать, держа в руке письмо Шейда. Как и сказал папа, от него сильно пахнет сосной.
Река за окном шумит приятно, плеща о камни и навевая сон. Даже холодильник, старый и ржавый, который обычно так громко рычит, что у меня болит голова, сегодня мне не мешает. Но тут мою полудрему нарушает птичий свист.
Килорн.
«Нет. Убирайся».
Снова свист, уже громче. Гиза ворочается, перекатывая голову по подушке.
С ненавистью, бормоча под нос, я вылезаю из постели и спускаюсь по лестнице. Любая нормальная девушка налетела бы на стол в тесной гостиной, но я умею пробираться где угодно – мне столько лет приходилось удирать от охраны. Я мгновенно преодолеваю нижнюю лестницу и приземляюсь по щиколотку в грязь. Килорн ждет, стоя в тени под домом.