Всего за 339 руб. Купить полную версию
– Ты что, боксерская груша? – спрашивает Килорн со смехом. – Давай, всыпь ему, Кантос!
Килорну не нужны лишняя буханка хлеба или несколько дополнительных минут электричества. Он ликует не поэтому. Ему всерьез хочется видеть, как кровь – кровь Серебряных, серебряная кровь – пятнает арену. Пускай она символизирует всё, чем мы не являемся, всё, чем не можем быть, всё, чего хотим. Килорн просто хочет увидеть ее и внушить себе, что Серебряные на самом деле тоже люди, что их можно бить и побеждать. Но я-то знаю. Эта кровь – угроза, предостережение, обещание. «Мы разные и никогда не станем одинаковыми».
Килорн не разочаровывается. Даже зрителям в ложах видно радужную, металлического оттенка, кровь, которая капает изо рта Самсона. Она, как жидкое зеркало, отражает летнее солнце. Как будто на шее и на доспехах у него нарисована река.
Вот что разделяет Серебряных и Красных: цвет крови. Разница вроде бы невелика, но она каким-то образом делает их сильнее, умнее, лучше нас.
Самсон сплевывает, отправляя на песок сгусток серебра. В десяти метрах от него Кантос крепче сжимает рукоять меча. Он намерен обезглавить Самсона и закончить бой.
– Дурачок, – бормочу я.
Похоже, Килорн прав. Боксерская груша, и ничего более.
Кантос несется по песку, высоко воздев меч, с горящими глазами. И вдруг он замирает на бегу, так что от внезапной остановки лязгает броня. Стоя в центре арены, истекающий кровью боец указывает пальцем на Кантоса и устремляет на него взгляд, способный пробить железо.
Самсон щелкает пальцами, и Кантос движется, повинуясь жестам противника. Рот у него раскрывается, как у дурачка. Такое ощущение, что он сошел с ума.
Глазам не верю.
Мертвая тишина повисает над ареной. Мы смотрим, не в силах осмыслить происходящее. Даже Килорну нечего сказать.
– Шепот, – выдыхаю я.
Я никогда раньше не видела шепота на арене, сомневаюсь, что они вообще когда-либо участвовали в Боях. Шепоты опасны и сильны, они редко попадаются даже среди Серебряных, даже в столице. Про них ходят самые разные слухи, но суть сводится к простой и пугающей вещи: они способны проникнуть тебе в голову, прочитать твои мысли, овладеть сознанием. Именно это и проделывает Самсон – миновав доспехи и мускулы Кантоса, он проник ему прямо в незащищенный мозг.
Кантос дрожащими руками поднимает меч. Он пытается противостоять могуществу Самсона. Но, хоть он и силен, невозможно бороться с врагом, который у тебя в голове.
Еще одно движение руки – и песок забрызгивает серебряная кровь: Кантос протыкает мечом собственные доспехи и погружает клинок себе в живот. Даже на дешевых местах слышно тошнотворное хлюпанье, с которым металл входит в плоть.
Из Кантоса хлещет кровь, и все ахают. Мы никогда еще не видели здесь столько крови.
Вспыхивают синие прожектора, окутывая арену призрачным сиянием и возвещая конец поединка. Серебряные лекари бегут по песку, торопясь к упавшему Кантосу. Серебряным не положено умирать здесь. Они должны храбро драться, щеголять своими силами, устраивать шоу, но не умирать. В конце концов, они же не Красные.
Сотрудники безопасности движутся быстрее, чем когда-либо. Среди них есть несколько быстров, которые носятся туда-сюда, напоминая размытое пятно. Нас выпроваживают из амфитеатра. Серебряные не хотят, чтобы мы были тут, если Кантос умрет на песке. Тем временем Самсон выходит с арены героем. Его взгляд падает на тело Кантоса, и я думаю, что сейчас у Самсона сделается виноватый вид. Но лицо Серебряного бесстрастно, спокойно и холодно. Поединок ничего не значил для него. Мы для него ничего не значим.
В школе нам рассказывали про мир, существовавший раньше нашего, про ангелов и богов, которые жили на небесах и доброй, любящей рукой управляли людьми. Некоторые говорят, что это просто сказки. Я считаю иначе.
Боги по-прежнему управляют нами. Они пришли со звезд. И давно перестали быть добрыми.
Глава 2
Жилище у нас маленькое даже по меркам Подпор, но, по крайней мере, с хорошим видом. Прежде чем получить увечье, папа во время очередного отпуска выстроил дом на таких высоких столбах, что с крыльца можно полюбоваться другим берегом. Даже сквозь летнюю дымку видны расчищенные участки земли – когда-то там стоял лес, ныне сведенный под корень. Эти участки похожи на пятна от болезни, зато на севере и на западе возвышаются нетронутые прохладные холмы. «Там еще так много места». За гранью известного мне мира.
Я поднимаюсь в дом по истертым деревянным ступенькам – они сделаны так, чтобы за них было удобно хвататься. По этой лестнице я лазаю вверх и вниз каждый день. С высоты мне видно несколько лодок, которые движутся вверх по реке, украшенные гордо реющими флагами. Серебряные. Никто, кроме них, не может позволить себе частное средство передвижения. В то время как они пользуются колесным транспортом, удобными лодками и даже высоко летающими самолетами, у нас нет ничего, кроме своих двоих, да еще велосипеда, если повезет.
Лодки, должно быть, направляются в Саммертон – городок, который лепится вокруг летней королевской резиденции. Гиза сегодня была там – она помогала швее, у которой учится. Когда король прибывает из столицы, они обе часто ездят туда на рынок – продавать свои изделия Серебряным торговцам и аристократам, которые следуют за членами королевской семьи, как утята за матерью. Саммертонская резиденция называется Замок Солнца, и, говорят, это настоящее чудо, но я никогда ее не видела. Понятия не имею, зачем королевской семье второй дом, тем более что дворец в столице так красив. Но, как и все Серебряные, король действует не из нужды. Ими движет желание. И они получают то, чего хотят.
Прежде чем открыть дверь и погрузиться в привычный хаос, я поглаживаю флаг, который трепещет на крыльце. Три красных звезды на пожелтевшей ткани, по одной на каждого брата – и еще немного места. Для меня. На большинстве домов висят такие флаги, иногда с черными полосами вместо звезд – молчаливое напоминание о погибших детях.
Мама стоит у плиты, помешивая в кастрюле тушеные овощи, а папа сердито смотрит на нее, сидя в кресле на колесах. Гиза вышивает за столом – она мастерит нечто красивое, изысканное, совершенно вне моего понимания.
– Я дома, – говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь.
Папа машет рукой в ответ, мама кивает, Гиза не отрывается от шелкового лоскутка.
Я кладу мешочек с краденой мелочью на стол рядом с сестрой, заставив монеты звякнуть погромче.
– Кажется, я добыла достаточно, чтобы приготовить нормальный пирог на папин день рождения. И купить еще батарейки, чтоб хватило дотянуть до конца месяца.
Гиза окидывает мешочек взглядом и неодобрительно хмурится. Ей всего четырнадцать, но для своих лет она неглупа.
– Однажды сюда придут и заберут всё, что у тебя есть.
– Зависть не красит человека, Гиза, – замечаю я, трепля ее по голове.
Она поднимает руки и заправляет свои роскошные, блестящие рыжие волосы обратно в аккуратный пучок.
Мне всегда хотелось иметь такие волосы, хотя я никогда не говорила Гизе об этом. Ее волосы цвета огня, а мои – так называемого цвета речного песка. Темные у корней, светлые на концах, как будто вылинявшие от нелегкой жизни в Подпорах. Большинство стрижется коротко, чтобы избавиться от седых кончиков, но я не хочу. Мне нравится иметь зримое подтверждение: даже мои волосы знают, что так жить нельзя.
– Я не завидую, – фыркает Гиза, возвращаясь к работе.
Она вышивает огненные цветы; каждый из них – прекрасное алое пламя на фоне блестящей черной ткани.
– Как красиво, Ги. – Я провожу рукой по цветку, удивляясь его шелковистой мягкости.
Гиза смотрит на меня и ласково улыбается. Хотя мы часто ссоримся, сестра знает, что она – моя маленькая звездочка.