Николай Трифонович Дегтярёв - Быть Человеком стр 6.

На следующий день он обнаружил в петле замёрзшего крупного зайца:

– Сидор Сидорович, он мёрзлый. Брать?

– А какой же он может быть? Ночью было пятьдесят градусов. Привяжи тебя – и ты к утру замёрзнешь.

Повар был очень доволен:

– Молодец, Стёпа! У лесозаготовителей должно быть натуральное мясо, а не тушёнка, с неё много не наработаешь.

На следующий день все с удовольствием ели лапшу с зайчатиной. А повар, как ему казалось, страдающий от скудного меню больше других, решил разнообразить рацион питания мясом птицы. С первого дня на помойку, возникшую недалеко от зимовья, повадились сойки, а начпрод (так сам себя называл повар) добросовестно их подкармливал: «Чтобы выросли до размера курей».

Двадцать пятого января – день рождения Степана. Когда вся бригада ушла на деляну, Карасик поставил на подпорку большой ящик из-под провианта, насыпал хлебных крошек.

Верёвку протянул через дверь и, продолжая заниматься готовкой обеда, посматривал на скопление птиц. Через час их было как на зерновом дворе воробьёв. Осталось дёрнуть верёвку и выудить из ловушки добычу.

Когда под вечер бригада ввалилась в зимовьё, стол уже был накрыт; в центре стояла эмалированная чашка, с горкой наполненная жареными мелкими существами непонятного происхождения.

– Ты что, бурундуков нажарил? – с улыбкой произнёс бригадир.

– Ты, бугор, сначала попробуй, а потом шипи, – возмутился повар. – Здесь двадцать соек! Целый день на них потратил. А как имениннику?

– Я соек люблю, но живых – красивые они, вот на вкус не пробовал. Жалко как-то, но всё же спасибо.

– Итак, мыть руки – и за стол. Всем по две сойки, остальные – имениннику, – тоном, не терпящим возражений, заявил повар.

– Не руки мыть, а совершеннолетие обмыть! – не выдержал Юрка.

– Пить – делу вредить. Ничего спиртного не осталось, всё сожрали в дороге, поэтому я вам и не запрещал пить, чтобы на похмелье допили все заначки. Степан, поздравляю тебя по поручению профкома депо и от себя лично. Восемнадцать лет – это начало жизни, до этого была только подготовка. Теперь спрос с тебя как со всех. Поздравляю!

– Спасибо. Насчёт спроса: я что-то не помню поблажек; пожалуй, наоборот.

– Да не обижайся ты, это я так – для красного словца.

– Стёпа, ты вообще не пей эту заразу. Я вот натерпелся в своей жизни: у меня жена страдает от алкоголизма, – обратился «к народу» обычно молчаливый вальщик леса Анатолий Штукарь.

– Что, запои?

– Да нет… От моего алкоголизма.

Так, в шуточках и прибауточках, лесозаготовители отметили совершеннолетие Степана.

Стёпа постепенно втянулся в работу, ему уже не казались тяжёлыми валенки, с трудом волокущиеся по снегу, и не мешала в работе основательно прожжённая телогрейка[18]. Топор перестал выскальзывать из рук. Вспоминались слова из песни «Привыкли руки к топорам…».

– Степан, с сегодняшнего дня будешь работать чокеровщиком, – предложил бугор, – не удивляйся, в бригаде должна быть взаимозаменяемость.

– Да я не против. Поработаю…

– Гришка будет сучкорубом. И ещё: осталось работать недели три, а твоя душегрейка вся как простреленная, вернее изрешечённая – только не пулями, а искрами. Тебя и в вагон не пустят, это тоже надо учитывать.

– Это моя, а ту, что мне на складе выдали, я оставил дома, по приезду выйду на работу в новенькой «куфайке».

Стёпа легко заскочил на гусеницу трелёвщика, открыл металлическую дверку и, только когда уселся на твёрдое, обтянутое дерматином сиденье рядом с трактористом, почувствовал волнение.

– Стёпа, да ты не дрейфь, прорвёмся. Этот трактор переворачивается редко.

– Да я и не боюсь, – уверенно парировал Стёпа.

– Ну и молодец! Меня звать Август, – тракторист протянул мазутную руку Стёпе.

– Откуда вы меня знаете?

– Ты думаешь, что мастер со мной не согласовывал? Да, зови меня на «ты».

– Вы же старый, наверное, вам лет сорок. А мне только восемнадцать. Как-то неудобно.

– Неудобно штаны через голову надевать… Ладно, как хошь, так и зови – хошь горшком называй, только в печку не сажай.

Август включил четвёртую передачу, трактор чуть качнулся и с воем полез на сопку. Минут через пятнадцать подъехали к деляне. Степан открыл дверку, встал на гусеницу и, не раздумывая, прыгнул в снег.

Тракторист развернул «агрегат» и подал его назад к комлям хлыстов. Стёпа не раз наблюдал за работой чокеровщика и даже помогал, поэтому, не дожидаясь мата, схватил тяговый канат и потащил его к хлыстам.

– Стёпа! – крикнул с кабины тракторист, – ты сначала займись вон тем стволом. Да нет, не этот – тот, у которого комель за пнём спрятался. Сначала его развернём, потом остальными будем заниматься.

– Понял.

Стёпа потянул канат к вершине, быстро зацепил крюк и махнул рукой в сторону трактора. Трос натянулся, к удивлению Стёпы, дерево легко развернулось, комель освободился от угрозы упереться в пень.

– Вот теперь цепляй стволы, да не больше полуметра от среза.

Стёпа зачокеровал первый ствол. Подцепил второй, затем третий, четвёртый стволы.

– Внимательно следи, чтобы чокера не отцепились или какой хлыст в пень не упёрся, если что – свистни.

– Я не умею громко свистеть.

– Ну, тогда кричи и маши руками.

Август поднял щит и только тогда включил лебёдку. Тяговый канат зазвенел от напряжения, хлысты постепенно стали собираться в один пучок. Август опустил щит, комли постепенно сформировались в компактную пачку и улеглись на щите.

Стёпа быстро заскочил в кабину. Трелёвщик слегка «встал на дыбы» и, недовольно ворча, двинулся под сопку. Тракторист переключился на вторую передачу. Трактор наклонился так, что Стёпе пришлось упереться руками в щиток приборов. Стало немного страшновато, казалось, что трактор сейчас кувырком покатится вниз, а хлысты следом завершат цирковой номер.

– Держись!

Пока спускались с сопки, у Стёпы вспотела спина, и он запел, чтобы как-то взбодрить себя:

Незаметно подъехали к верхнему складу. Юрка Власов и мужик со странным именем Бобур лебёдкой и полиспастами[19] грузили хлысты на ЗИЛ-150. Стёпа спрыгнул на снег и радостно закричал:

– Принимай древесину!

– Ты-то откуда взялся? – удивился Бобур.

– Да вот на повышение пошёл – больше метра над землёй сижу.

– А сколько платят?

– Не знаю, как у вас, а у нас в Биробиджане – как куб, так руб!

И оба дружно расхохотались.

– Ты что, сюда базарить приехал?! – сквозь шум двигателя раздался мощный голос Августа.

– Бегу!

Степан быстро, как будто это делал всю жизнь, отстегнул чокера. Подождал, пока они все освободятся, и радостно запрыгнул в кабину.

– Ты куда? Я тебе разве не говорил? Я в Ушумун еду, как бы дизель не гавкнул по дороге, надо срочно подремонтировать.

– А я-то думаю, что это меня ни с того ни с сего к тебе направили? – как-то вяло произнёс Стёпа. – Мне что, здесь оставаться?

– На машине подвезут. Скажешь мастеру, что я на ремонте. Не унывай: уныние – смертный грех! А вообще – ты молодец, работал хорошо. Пока!

Крепкое рукопожатие – и Стёпа остался на складе в странном недоумении и растерянности.

– Ты чего не укатил с Августом?

– Да он на ремонт, дизель перегревается.

Степан сел у костра, подкинул пару веток сосны и, глядя в огонь, задумался: «Вот суетятся люди, валят лес, строят из него дома… Сколько лет простоит дом? Столько, сколько росло это дерево – лет сто, не меньше». Стёпа решительно встал, подошёл к штабелю, выбрал среднее дерево и спокойно, не спеша начал считать годовые кольца. Вскоре он, довольный, вернулся к костру: «Точно – сто одиннадцать лет. А ведь мог кто-нибудь сломать, и всё – не было бы дерева. Или повредили бы – тогда оно выросло бы кривым, никому не нужным. Так и люди: вырастают все вместе, а становятся разными: и кривыми, и больными, и дурными… Некоторых уже не исправишь. Одна надежда, что хотя бы часть из моральных уродов приспособится к обществу… Сколько среди нас таких приспособленцев? Много!.. Вот таких проверяет случай, время, война… Там они и обнажают свою сущность – становятся тем, кем они и были на самом деле».