Всего за 189 руб. Купить полную версию
-- Проходи на кухню,да ничегонетрогай, -- велелмне уже знакомый
голос.
Пока обитательзамкавозился,старательнозапирая дверь,янаугад
двинулся вперед и очутился на кухне.
Огонь в очаге разгорелся довольно ярко, освещая помещение; я никогда не
видел,чтобы в кухне было так голо.Полдюжины плошек наполках,на столе
ужин: миска с овсянкой, роговая ложка, кружка жидкого пива. И больше во всей
этой огромнойпустой комнате скаменнымсводом--ничегошеньки,только
запертые сундуки вдоль стен да угловой шкафчик-поставец с висячим замком.
Наложивпоследнююцепочку,мужчинапоследовалзамной.Яувидел
тщедушное существо с землистым лицом, согбенное, узкоплечее, неопределенного
возраста, -- ему могло быть пятьдесят лет, могло быть и семьдесят. Колпак на
нем был фланелевый, поверх дырявой рубахи, взамен сюртука и жилета, наброшен
былфланелевыйжекапот.Он давнонебрился. Но самое удручающее, даже
страшноватое были его глаза: не отрываясь от меня ни насекунду, они упорно
избегалисмотреть мне прямов лицо.Определить,ктоонпозваниюили
ремеслу, я бы не взялся; впрочем,более всего он смахивал на старого слугу,
которыйужеотработал своеи за уголихарчи оставленприсматривать за
домом.
--Есть хочешь?-- спросил он, остановив свой взгляд где-то на уровне
моего колена. -- Можешь отведать вот этой кашки.
Я ответил, что он, наверно, собирался поужинать ею сам.
-- Ничего, -- сказал он. --Я и так обойдусь. А вот эля выпью, от него
у меня кашель мягчает.
По-прежнему несводяс меня глаз,он отпилс полкружкиивнезапно
протянул руку.
-- Поглядим-ка, что за письмо.
Я возразил, что письмо предназначается не ему, а мистеру Бэлфуру.
--Аякто,по-твоему?--сказалон.--Давайже сюдаписьмо
Александра!
-- Вы знаете, как звали отца?
-- Мне ли не знать, --отозвался он, -- еслитвой отец приходится мне
роднымбратом,аятебе,любезныйдруг Дэви, родным дядюшкой, хотя ты,
видно, и гнушаешься мною, моим домом и даже моейдоброй овсянкой. Ну, а ты,
сталобыть,доводишьсямнероднымплемянничком. Такчто давай-касюда
письмо, а сам садись, замори червячка.
От стыда, усталости, разочарования мне не сдержать быслез, будь яна
год-другоймоложе. Носейчас, хоть и не в силах выдавить изсебя ни слова
хулы или привета, я подал емуписьмо истал давиться овсянкой. Куда только
девался мой молодой аппетит!
Тем временем дядя, наклонясь к огню, вертел в руках письмо.
-- Ты знаешь, что там писано? -- вдруг спросил он.
-- Печать цела, сэр, -- отозвался я. -- Вы сами видите.
-- Так-то оно так, -- сказал он. -- Но что-то же привело тебя сюда?
-- Пришел отдать письмо.
-- Ну да! -- с хитройминой произнес он.