Всего за 80 руб. Купить полную версию
В каком-то смысле это была лучшая армия, которую выставляла Франция за все последние годы после аустерлицкого триумфа. Боевой дух этой последней армии Бонапарта был весьма высок – она снова, как когда-то почти четверть века назад – готовилась защищать свое Отечество от ополчившейся монархической Европы.
…Впрочем, не все во французской армии было в порядке. Несмотря на то, что среди солдат и низшего командного состава в ней царили неподдельный восторг и невероятное воодушевление (они снова под началом своего обожаемого «маленького капрала»! ), среди среднего и высшего командного звена царила подозрительность и недоверие. Те, кто оставались верны своему императору до последнего (и во времена его поражений и в изгнании) не могли простить шкурничества и предательства, тем, кто изменил присяге императору и пошел служить ненавистным Бурбонам, а теперь снова собирался вместе с ними – не на словах, а на деле «верными до гроба» «есть жесткий и горький солдатский хлеб». В ситуации когда «низы не доверяли верхам», сплоченности и боевого братства уже не могло быть. Наполеоновская армия 1815 года была более порывистой, более возбудимой, более рвущейся в схватку, чем все его предшествовавшие и даже героико-патриотически настроенные революционные армии Франции 90-х гг. XVIII века! Такая армия могла быть хороша в постоянном наступлении, когда удача придает ей все новые и новые силы, но не в обороне, когда надо терпеть и стоять насмерть…
К тому же, рядом с Наполеоном не оказалось очень многих из его маршалов: кто-то уже ушел в свой Последний Солдатский Переход – Бессмертие, а тех кто еще был жив известие о высадке Наполеона в бухте Жуан и его движение на Париж повергло в шок. (Кстати, очень показательно, что никто из тех, кто был еще «на коне», так и не приехал посетить его на Эльбу!) Дело в том, что возвращение императора (как известно, державы-победительницы сохранили за Наполеоном его титул) ставило их в весьма щекотливое положение. Теперь каждый из них оказался перед выбором: с кем быть? А выбор этот был крайне ограничен – изменить королю и встать на сторону Наполеона или же сохранить верность королю и пойти против Наполеона, а значит, против армии и против всей Франции, которые восторженно приветствовали возвращение императора.
И тут пути маршалов разошлись.
Всем обязанные Наполеону Мармон и Виктор – храбрецы, но мерзавцы (по мнению многих «коллег по ремеслу») уже стали ярыми роялистами и предателями старых товарищей по оружию. Они остались с королем и вместе с ним покинули Францию.
Верные своим хрестоматийным принципам Макдональд, Удино и Сен-Сир не стали изменять воинской присяге Бурбонам. Они предпочли удалиться в свое имение (или остаться в столице) и наблюдать за развитием событий.
Другие сказались больными и заняли выжидательную позицию, чтобы затем примкнуть к победителю. Они остались во Франции и даже приветствовали возвращение императора, но от предложения вновь поступить к нему на службу под разными предлогами уклонились, не желая воевать ни за короля против Франции, ни за Наполеона против новой коалиции европейских держав.
Порядком израненный кондотьер и богохульник Ожеро попытался было заслужить доверие Наполеона, но столкнулся с крайне холодным к себе отношением.
Вернувшийся император явно не забыл, что среди изменивших Наполеону и перешедших на сторону Бурбонов его маршалов, Ожеро был одним из первых. Кроме того, по дороге на о-в Эльбу низвергнутый император встретился с ним. Произошло это недалеко от Валанса. Ожеро поспешал в Париж, чтобы засвидетельствовать свою лояльность Бурбонам. Наполеон тогда еще не обвинял маршала в предательстве и вступил с ним в довольно спокойную беседу. Очевидцы той короткой случайной встречи были буквально поражены наглостью, которую проявил маршал по отношению к своему бывшему императору. Он не только не снял шляпу перед вышедшим к нему навстречу Наполеоном, но, проявив вызывающую бестактность, сразу же стал обращаться к нему на «ты». Со стороны могло показаться, что идет разговор просто двух давних знакомых.
На самом же деле «лионский изменник» Ожеро, ответил на приветствие императора очень холодно. «До этого вас довело ваше немыслимое честолюбие!» – заявил Ожеро. Когда же Наполеон снял свою треуголку, герцог Кастильонский этого не сделал, а продолжал угрюмо стоять, сложив руки за спиной. Это был вызов. Быть может, он вспомнил ту маленькую, но впечатляющую сцену, которая вроде бы разыгралась в Ницце восемнадцать лет назад, когда Наполеон, бывший на голову ниже своих дивизионных генералов, с самого начала подчеркнул свое старшинство, сперва сняв шляпу, а затем тотчас же надев ее? После обмена колкостями император и старый бретер и бабник расстались навсегда. Отъезжая бывалый вояка и дуэлянт Ожеро произнес весьма мудрую фразу: «Ему бы следовало выйти на батарею и погибнуть в бою!» С точки зрения финальной точки в фантастической эпопее Бонапарта это была бы красивая точка – не так ли!?
В общем, тогда никогда не питавший особых симпатий к Наполеону, но вынужденный повиноваться ему на протяжении многих лет, Ожеро, получив благоприятную возможность, не смог отказать себе в удовольствии уязвить самолюбие своего бывшего повелителя и тем самым как бы поквитаться с ним. Он полагал, что звезда Наполеона закатилась навсегда и с ним можно больше не считаться.
И вот теперь в своей первой же прокламации, обращенной к войскам французской армии, он объявил Ожеро предателем. «Мы были побеждены, – писал император, – из-за двух человек – Ожеро и Мармона. Оба они перешли на сторону врага, предав наши лавры, свою страну, своего сюзерена и благодетеля».
Объявленный одним из «главных виновников проигрыша кампании 1814 года», Ожеро (наряду с другими «христопродавцами» «в маршальских „лампасах“» Бертье, Мармоном, Виктором, Келлерманом-старшим и Периньоном) был исключён из списка маршалов Франции приказом от 10 апреля 1815 г. и остался… дома. Он уже устал от войны и действительно не хотел никого поддерживать.
Такую же позицию заняли и «стрелянные воробьи», но никогда «не хватавшие звезд с неба», Периньон, Серюрье с Монсеем.
Лефевр, как и большинство маршалов, считал возвращение «генерала Бонапарта» гибельным для Франции шагом. Но когда Наполеон вступил в Париж, то одним из первых в тот же день поспешил поздравить его с возвращением. Правда, 11 мая 1815 г., сославшись на расшатанное здоровье, маршал Лефевр, которому шел 60-й год, все же, подал в отставку и через несколько дней получил ее. Налицо было стремление сына мельника умыть руки и уйти в сторону. Тем не менее, Наполеон возвел отставного маршала в пэры Франции (2 июня 1815 г.).
…Кстати сказать, Палата пэров была образована Наполеоном во время «Ста дней» (июнь 1815 г.) вместо распущенной им королевской. В ее состав были включены 10 наполеоновских маршалов, включая и Лефевра. Они участвовали в разного рода торжественных, но ни к чему не обязывающих мероприятиях. К примеру, 1 июня 1815 г. на Марсовом поле в Париже состоялся грандиозный парад возрожденной императорской армии, перед которым вновь сформированным полкам были вручены новые орлы. На этой торжественной церемонии, проходившей при громадном стечении народа, присутствовали 11 наполеоновских маршалов (Даву, Груши, Журдан, Лефевр, Массена, Монсей, Ней, Серюрье, Сульт, Удино и даже вычеркнутый из списка маршалов империи Келлерман). Еще 3 маршала (Брюн, Сюше и Мортье) не успели тогда прибыть в столицу из провинции…