Всего за 400 руб. Купить полную версию
Разобравшись с этим вопросом, вышла в коридор и посмотрела на череду однотипных дверей матового стекла. Недолго думая, толкнула первую и оказалась в светлом квадратном помещении с холодными голубыми стенами, которое могло быть только его кабинетом. Поглядела на широкий письменный стол, на дверцы шкафов, за которыми выстроились книги с такими впечатляющими названиями, как «Инвазивное электрофизиологическое исследование сердца и основы радиочастотной аблации аритмий» («А теперь закройте глаза, и попробуйте повторить это вслух!»), на ноутбук, на удобную настольную лампу и кучу распечаток и графиков на столе, в которых я рыться не стала, но к которым меня почему-то потянуло со страшной силой. Окинула взглядом аскетичный диван-книжку с подушкой, пледом и лежащей поверх методичкой, заложенной его очками. Видимо, Арсен действительно собирался ночевать здесь, и мне стало отчаянно стыдно. А еще в голову пришло, что он трудолюб, каких поискать, и что работа для него – это все, вот поэтому ему и не нужны отношения, о которых так долго здесь говорилось. «И в чем-то он, кстати, прав», – подумала я, когда, прокрутив в голове то обидное предложение, сделанное им мне в ординаторской, пришла к выводу о том, что при такой загруженности на работе вряд ли заведешь кучу параллельных романов – тут дай Бог хотя бы с одной женщиной управиться.
Выключив в кабинете свет, закрыла дверь, миновала ванную, спальню («Это мы уже проходили») и отправилась к широким стеклянным распашным дверям, расположенным в самом конце коридора. Открыла двери, зажгла свет. Это была гостиная. Большая, просто огромная комната, и, пожалуй, самая загадочная в этом доме. Стены на метр от пола обиты дорогими деревянными панелями, одноцветные обои, на окнах – гардины в тон, в книжных шкафах из настоящей карельской березы, вкусно пахнущей воском, много классики, судя по обложкам, еще из тех, советских времен. В подборках – Куприн, Цветаева, Чехов, Тургенев. Есть и современные авторы. Подумав, осторожно, чтобы не нарушать порядок, вытянула из строя книг томики Пастернака и Ремарка, перелистала. Некоторые места были зачитаны просто до дыр. «Итак, хорошо образован, даже любит стихи, вот откуда и эти манеры, и живая речь – и острый язык, которым он при желании может довести до слез любого». Смотрю на угловой диван, обтянутый коричневой замшей, на широкое кресло, на спинке которого висит старенький плед, на картины в бронзовых, с патиной, рамах (хорошая, настоящая живопись), на хрустальную люстру и более современные, но отлично вписавшиеся в интерьер бра, на эту комнату, чем-то напоминающую жилье профессора из тех, советских фильмов, и, судя по тому, как плотно стоят на полках книги и как так же плотно висят на стенах картины, это осталось Арсену от родителей, и он ничего не выкинул и не продал, а наоборот, еще и докупал, стараясь не нарушить гармонию комнаты. И я понимаю, что, что бы он ни сочинял на интервью у Марго, он был близок с отцом и матерью, и сохранил память о них. И от этого на душе становится щемяще-грустно.
«Интересно, каким он был в детстве?» Но подсказки нет, словно этот файл навсегда стерт из памяти квартиры. Но так не бывает, потому что у женщин от детства остаются игрушки, а у мужчин – хобби, книги и фотографии. Дотрагиваясь пальцами до деревянной кромки шкафов, еще раз прохожу их строй, пока взгляд не утыкается в небольшую черно-белую фотографию в серебряной рамке, где на фоне набережной стоят женщина и мужчина, а посередине – маленький мальчик. И я невольно улыбаюсь, потому что это и есть Арсен – трогательный и худенький ребенок лет четырех-пяти, с грустными глазами и капризной линией рта, очень похожий на своих маму и папу, но совершенно не похожий на сегодняшнего Арсена. Приблизившись к шкафу, практически утыкаюсь носом в стеклянную дверцу, за которой стоит этот снимок, и, покачиваясь с пятки на носок, разглядываю его, блуждая глазами по чуть размытым контурам фигур, пока меня не пронзает одна догадка. «Не может быть!» Внимательней приглядываюсь к фотографии. Но профессиональное чутье журналиста уже запустило в меня острые когти, и я, покосившись на коридор, все-таки открываю шкаф и вынимаю снимок, как вынимала до этого книги. От прикосновения к фотографии ощущение, что я делаю что-то запретное, усиливается, хотя, если разобраться, я всего лишь хочу поближе рассмотреть это фото, и так выставленное в шкафу на всеобщее обозрение. Когда я беру фотографию в руки и с него исчезают блики от стеклянной дверцы шкафа, внутри меня что-то щелкает. Я не ошиблась. И это – не снимок.
Никогда не пробовали снять ксерокс с черно-белой фотографии? То, на что я сейчас смотрю, очень похоже на результат ксерокопии, но штука в том, что это изображение было снято не с фотографии, а с газетного листа. Дело в том (в современных бумажных таблоидах этого нет), что в тех, еще старых газетах, какими в 90-е были «Известия», «Труд» или «Правда», снимки были зернистыми из-за плохого оттиска печатного станка и качества бумаги. Откуда я это знаю? А очень просто: на журфаке, где я училась, обучают искусству писать, а для этого надо много читать, и ты, нарабатывая свой стиль, просматриваешь сотни статей, заметок и фельетонов, и все они за пять лет учебы настолько впечатываются тебе в подкорку мозга, что ты при желании можешь опознать даже оригинальный кегль газеты. Откровенно говоря, очень хочется вытащить фотографию из рамки и посмотреть на нее поближе, но это уже запрещенный ход (не я вкладывала фото в рамку и не я хозяйка этой квартиры), так что я, хоть и с сожалением, но возвращаю снимок на место и даже закрываю дверцу шкафа. В последний раз смотрю на мальчика, пытаясь увидеть в нем сегодняшнего Арсена, и не могу: перед глазами стоит мужчина, который спит сейчас в другой комнате, и я чувствую его лучше, чем ребенка на фотографии. Просто я наконец прочитала его, как и он меня: у него спокойное и сильное сердце, которое умеет любить и беречь. А значит, самое время вернуться к нему и сделать то, что позволит нам окончательно расставить все точки над «i» и, быть может, пропустит нас в завтра.
Выхожу из комнаты и иду к спальне. Застываю на пороге: там, в комнате, сумерки, прореженные желтым светом фонарей, проникающим в спальню с улицы, и тихое, ровное дыхание спящего мужчины. Подхожу к кровати и присаживаюсь на нее. Смотрю, как Арсен спит, как его ресницы дрожат, как лицо упрямо уткнулось в подушку. Взъерошенные волосы, тепло расслабленного тела, но что-то подсказывает мне, что он сейчас притворяется, и Сечин, помедлив, открывает глаза. Покосился на меня из-за плеча, прищурился, перекатился на спину, повозившись, неторопливо устроил подушку поудобней у себя под головой и медленно заложил руки за голову, продолжая глядеть на меня так, словно спрашивал, и какого мне снова надо?
Очень сложно сделать шаг первой, если этот шаг настоящий и искренний, но я все-таки упрямо протягиваю руку и осторожно провожу кончиками пальцев по его груди – так, что у меня самой мурашки по коже. Сечин раздраженно прикусывает губу, но тут же выпускает ее из захвата зубов и продолжает следить за тем, как я медленно веду пальцы по его плоскому животу, который от моих прикосновений тут же напрягся, продвигаясь ниже, к его бедру, обтянутому мягкой тканью джинсов. Но едва лишь я делаю пальцами почти неуловимое движение вбок, как Арсен молниеносным движением перехватывает мое запястье. Сдавил его так сильно, что теперь вздрогнула уже я.
– Саш, больше никаких игр. Я все-таки живой, – тихо и отчетливо говорит он, но я все-таки слышу в его голосе горькую иронию.