Они обрадовались, когда на берегу неожиданно затарахтел пулемёт. Пока он стрелял, за стволами деревьев пульсировало бледно-оранжевое пятно. Оно хоть и медленно, а всё-таки двигалось значит, сосна плыла.И опять наступила беспросветная тьма. И опять остановилось время. Сколько прошло: полчаса, час или пять часов - ни Цыган, ни Трясогузка не могли определить даже приблизительно. В глазах рябило, и они не сразу поверили, что впереди снова мелькнул огонёк.Но вот блеснул ещё огонёк, третий, четвёртый, - и всё вернулось на свои места: и река, и берег. И время снова стало ощутимым.- Передовую проплыли! - повернувшись к Цыгану, прошептал Трясогузка. - Тут - умри! Тут не детдомом, а пулей пахнет!Теперь сосна плыла в расположении семёновских войск. Мальчишки устали от долгого напряжения и всё чаще клевали носами. Цыган стукнулся лбом в спину Трясогузки. Командир повернулся, заботливо придвинул обмякшего дружка к толстому суку.- Обхвати, а то ещё нырнёшь в воду...Так они плыли ещё несколько часов, пока на посеревшем небе не проявились зазубрины еловых макушек. Трясогузка потряс Цыгана за плечо.- Проснись - светает!- Я не сплю... Просто кимарю... А что? Это была шикарная ночная пантомима!- Куда шикарней! - усмехнулся Трясогузка. - Ты ещё сухой? Сейчас будешь мокрым!Залезать в воду мальчишкам не хотелось, но на сосне к берегу не подгребёшь - сил не хватит, а ждать, когда она сама уткнётся в отмель - опасно. Станет совсем светло - их наверняка заметят.Мальчишки разделись, связали одежду в один узел. С ним поплыл Трясогузка. Цыган грёб правой рукой, а в левой держал над водой любимую гитару.
САЛЮТ
Желтолицый круглоголовый солдат-японец быстро, маленькими шажками ходил вдоль длинного фуражного склада, стоявшего недалеко от читинского вокзала. На винтовке поблёскивал широкий штык.Объект, который охранял часовой, был важным. Теперь всё, что можно увезти из Советской России, стало для японцев важным. Они ещё хозяйничали на огромной территории от Владивостока и почти до Байкала, но командование японских оккупационных сил уже понимало, что скоро им придётся убраться на свои острова.Не очень доверяя Семёнову, Каппелю, Унгерну и другим ставленникам внутренней контрреволюции, японцы сами охраняли складские помещения, в которых накапливалось, готовилось к отправке награбленное добро. С оккупированной территории они увозили не только ценное оборудование, но и хлеб, и лес, и фураж. По железной дороге днём и ночью шли на восток грузовые составы.К полудню на дороге, ведущей к одному из складов, показался длинный обоз с прессованным сеном. Обоз прибыл издалека. Лошади притомились и плелись, понурив головы. Возчики были в пыли с ног до головы.Рядом с одной из тяжело нагруженных подвод шёл старый сибиряк с окладистой бородой. Вожжи намотаны на кулак. За поясом - топор и кнут. На ногах лапти и онучи. Лапти не назовёшь хорошей обувью. Но на ногах этого бородача и лапти, и онучи выглядели вполне уместно. И шёл он широко, свободно, красиво, - другой и в яловых сапожках так пройти не сможет.Этого человека все называли Лапотиком. Он сам плёл себе лапти, надевал их в тот день, когда спадали зимние холода, и не снимал до новых морозов.Работал Лапотник ломовым извозчиком. Любил дальние поездки за сеном, за лесом. Другие ломовики прятались от японцев - боялись, что их пошлют за Читу, в какое-нибудь село. А он охотно соглашался ехать хоть за сто вёрст.Это был партизанский связной. Через него Карпыч передавал те скудные сведения, которые ему удавалось добыть в Чите.Обоз остановился у склада. Японец молча распахнул одну за другой две двери. Началась разгрузка. Возчики неторопливо носили на склад сено, спрессованное в метровые кирпичи.