Всего за 400 руб. Купить полную версию
Желтый платок твой разубран цветами
Сонный то маковый цвет.
Смотришь большими, как небо, глазами
Бедному страннику вслед.
Дашь ли запреты забыть вековые
Вечному путнику мне?
Страстно твердить твое имя, Мария
Здесь, на чужой стороне?
Маковский Сергей Константинович
САД КОРСИНИ
Уж были сумерки, когда привратник
впустил меня в пустынный сад Корсини,
темнели призрачные кущи пиний
и пахли ароматней.
Куда-то в гору повела аллея:
всё лавр, дубы, магнолии, каштаны.
На перекрестках смолкшие фонтаны,
обломки мавзолея.
Крапивой грустно поросли боскеты,
заброшенные клумбы одичали,
по-прежнему одни ручьи журчали
журчаньем вечной Леты.
Как в царстве мертвых, я бродил по саду,
с площадок лестницы монументальной
безлюдию аллей внимал печально
и шуму водопада.
И всё казалось мне таким знакомым
гигантских пальм стволы с корой косматой,
и в заросли увечный мрамор статуй,
и с тиной водоемы
Вейдле Владимир Васильевич
БЕРЕГ ИСКИИ
Ни о ком, ни о чем. Синева, синева, синева.
Ветерок умиленный и синее, синее море.
Выплывают слова, в синеву уплывают слова,
Ускользают слова, исчезая в лазурном узоре.
В эту синюю мглу уплывать, улетать, улететь,
В этом синем сияньи серебряной струйкой растаять,
Бормотать, умолкать, улетать, улететь, умереть,
В те слова, в те крыла всей душою бескрылой врастая
Возвращается ветер на круги свои, а она
В синеокую даль неподвижной стрелою несется,
В глубину, в вышину, до бездонного синего дна
Ни к кому, никуда, ни к тебе, ни к себе не вернется.
Городницкий Александр Моисеевич
ВЕНЕЦИЯ
Не ступить уже, видно, на старости лет
На омытый солёной волной парапет
У собора Сан-Марко.
Не услышать ночной баркароллы слова,
Не увидеть над книгой сидящего льва,
Разве только на марках.
Этот город, что кажется явленным сном,
Постоянно нам грезился в мире лесном.
Ах, снегурочки, бросьте,
К неизвестным морям убегает ручей,
Нету слаще на свете медовых речей
Веденецкого гостя.
Бесполезно с далёких мальчишеских пор
Продолжать этот ставший бессмысленным спор,
Если крыть уже нечем.
Ленинградской голодной поры детвора,
Мы привыкли в каналы глядеться с утра,
А теперь уже вечер.
Полистай календарь и взгляни на число,
Азиатским бурьяном быльё поросло,
И состарились мифы.
Ты куда уносила нас Волга-река?
Не в варяги и греки плывём мы века,
А в татары и скифы.
Но под осень, заблудших ловя в невода,
Заполняет каналы морская вода,
Вынуждая к попойке,
И мечтою наивной пугая юнцов,
Всё дрожат отражения странных дворцов
На Фонтанке и Мойке.
ВЕНЕЦИЯ
Венеция это вода и стекло,
Изгиб голубых изолиний,
И время, которое не утекло,
Поскольку осталось в заливе,
У скал Сен-Микеле, близ мраморных плит
Великих убийц и убитых,
Где надписи русские вечность хранит
Среди ландгобардского быта,
Которые раз затесавшись сюда,
Не могут с лагуной расстаться.
Венеция это стекло и вода,
Сплетённые в медленном танце,
На люстре, в палаццо, над круглым столом
Последней из патрицианок,
Что стала сама веницейским стеклом,
Сойдя с полотна Тициана.
В нечаянный этот вступив карнавал,
Над узким ущельем канала,
Ты всех позабудешь, кого волновал,
И все, что тебя волновало.
И радостно думать, что гибель близка,
Под небом пунцовой окраски,
Где тускло мерцает свинцовый оскал
Печальной ромбической маски.
ПОМПЕЯ
Зарево гудит под облаками.
Город задыхается в дыму.
Человек закрыл лицо руками,
Погибая в собственном дому.
Набирает силу, свирепея,
Огненная красная река.
Исчезает грешная Помпея,
Чтобы сохраниться на века.
В жидкость обращающийся камень
Плавится. Молиться? Но кому?
Человек закрыл лицо руками,
Погибая в собственном дому.
Тем же, кто войдет в иную веру,
Пользуясь расположеньем звезд,
Им переживать ещё холеру,
Войны, Хиросиму, холокост.
Перед предстоящими веками,
На планете, устремлённой в ад,
Человек закрыл лицо руками
Два тысячелетия назад.
Латвия
Латвия
Вознесенский Андрей Андреевич
ОСЕНЬ В СИГУЛДЕ
Свисаю с вагонной площадки,
прощайте,
прощай мое лето,
пора мне,
на даче стучат топорами,
мой дом забивают дощатый,
прощайте,
леса мои сбросили кроны,
пусты они и грустны,
как ящик с аккордеона,
а музыку унесли,
мы люди,
мы тоже порожни,
уходим мы,
так уж положено,
из стен,
матерей
и из женщин,
и этот порядок извечен,
прощай, моя мама,
у окон
ты станешь прозрачно, как кокон,
наверно, умаялась за день,
присядем,
друзья и враги, бывайте,
гуд бай,
из меня сейчас
со свистом вы выбегайте,
и я ухожу из вас,
о родина, попрощаемся,
буду звезда, ветла,
не плачу, не попрошайка,
спасибо, жизнь, что была,
на стрельбищах
в 10 баллов
я пробовал выбить 100,
спасибо, что ошибался,
но трижды спасибо, что
в прозрачные мои лопатки
входило прозренье, как
в резиновую перчатку
красный мужской кулак,
«Андрей Вознесенский» будет,
побыть бы не словом, не бульдиком,
еще на щеке твоей душной
«Андрюшкой»,
спасибо, что в рощах осенних
ты встретилась, что-то спросила
и пса волокла за ошейник,
а он упирался,
спасибо,
я ожил, спасибо за осень,
что ты мне меня объяснила,
хозяйка будила нас в восемь,
а в праздники сипло басила
пластинка блатного пошиба,
спасибо,
но вот ты уходишь, уходишь,
как поезд отходит, уходишь
из пор моих полых уходишь,
мы врозь друг из друга уходим,
чем нам этот дом неугоден?
Ты рядом и где-то далеко,
почти что у Владивостока,
я знаю, что мы повторимся
в друзья и подругах, в травинках,
нас этот заменит и тот
«природа боится пустот»,
спасибо за сдутые кроны,
на смену придут миллионы,
за ваши законы спасибо,
но женщина мчится по склонам,
как огненный лист за вагоном
Спасите!