А руки у него ходили проворно. Он открыл банку с тушёнкой, налил из фляги молока, достал из мешка котелок и через несколько минут уже поил с ложки Катю каким-то снадобьем. Петька уплетал тушёнку с хлебом, он не мог дождаться, когда согреется молоко, и пил его так, ледяное.
— А что, — спросил Антипа, глянув искоса на Петьку, — заколоть меня, как медведя, мог?
Хотел Петька соврать, но не так на него смотрел Антипа, не вранья он ждал.
— Мог! — выдохнул Петька и добавил: — Страшно ведь было. Волки!
Антипа помолчал.
— А ведь ты, паря, — сказал он, откашлявшись, — тоже простуженный весь. Дай-ка я тебя полечу. Я тут, наверное, лет десять не был. А банька-то, наверное, цела ещё. Пойдём попаримся.
Он ушёл топить баню. А Петька побежал в читальню. Вытащил книги и стал увязывать их в какое-то широкое полотенце.
Два больших тюка набрал он. «Нет! — подумал он, — так нельзя. Всего не увезёшь. Надо опись составить. Пересчитать всё. Десятки книг! Десятки икон! А костюмы! А утварь! А посуда!»
— Малой! — крикнул из сеней охотник. — Ну, ходи… Взгрел я баньку.
Раздевались на улице, за маленькой загородкой. Одежду Антипа аккуратно раскладывал где-то там, в чёрном жерле банной двери. Ворочался он медленно, как медведь в берлоге. В дверь плечищи свои старый охотник просунуть не мог. Входил боком. Вот на боку и увидел Петька шрам, похожий на маленькую воронку.
— А вон ну-ко русской баньки попробуй!
Петька сунулся в темноту, и ему показалось, что он попал в огонь.
— Ходи, не бойся, — рокотал Антипа. — Давай на полок.
Хватая воздух ртом, Петька завалился на горячие доски. Дрожь колотила его, неё тело покрылось гусиной кожей. Ему казалось, что он промёрз насквозь и от жары этот холод стал ещё сильнее. Две горячие ладони опустились на Петькину спину, и ему почудилось, что он попал под пресс.
Антипа мял его, выворачивал суставы, но не было больно от этой жёсткой ломки, наоборот, казалось, простудная ломота выдавливается из тела. Потом охотник взял два веника и стал махать ими в воздухе, и жаркие волны окатили мальчишку. Веники гуляли по нему от пяток до макушки, находя остатки холода и озноба, выгоняя их из тощего Петькиного тела. Ему показалось, что если он сейчас выскочит наружу, то сможет огромными прыжками понестись по снежной равнине. Лёгкий, упругий, как пружина!
Антика парился долго, со стонами и всхлипываниями, несколько раз выбегал и катался в сугробах. А Петька блаженствовал, лёжа на полу и чувствуя, как остывает баня, но не уходил ровный жар из его пропаренного тела.
— А что это у вас, Антипа Андреич? — спросил он, дотрагиваясь до шрама.
— Гм… — кашлянул охотник и вдруг спросил заметно дрогнувшим голосом: — А откуда ты моё отчество знаешь?
— На памятнике прочитал. Догадался… — прошептал Петька.
— Гм… — помолчав, сказал охотник. — Это правильно, что на памятнике прочитал. Должен и я там быть. Вот не привёл господь. Стало быть, нет моего часа, надо жить. Может, и хранил меня, чтобы вот я вас отсюда вывел. А может, чтобы возмездие свершил… Ты вот рогатиной на меня — это правильно. Бойся коня сзади, быка спереди, а человека со всех сторон. — Он поворошил в каменке угли. — Моих-то вот поубивали…
— Так ведь это фашисты были!
— Фашисты, — согласился Антипа. — В чёрных мундирах все. Между собой, как собаки — гам-гам-гам… Я к деревне-то вышел, да опоздал. Там уж и дым развеялся. — Антипа говорил словно сам с собой. — Нагнал я их. «Не в ту сторону, — говорю, — идёте. Давайте я вас через болото проведу, на ту, значит, сторону». Обрадовались. «Гут!» — говорят. Ну, я им «гут» и устроил. — Антипа улыбнулся, глядя в огонь, но от этой улыбки Петьке стало не по себе. — Один офицерик мне напоследок и сделал моточку.