Ты поаккуратней!
Маленький душ. Для освежения, нашелся Герман, но второй гребок сделал осторожнее, плавно; лодка тронулась.
Очень скоро Герман понял, что гребля не такое простое и легкое дело, как казалось во время ловли дорожками. Он почувствовал, насколько упруга и неподатлива вода: при заглубленных веслах нужно немалое усилие, чтобы разрезать лопастью ее толщу, если же весла не заглублять, вода расплескивается и гребок получается холостым.
Медленно, зигзагами лодка все же подавалась вперед. Василий Кирикович вытягивал шею и вглядывался вдаль, отыскивая глазами хорошо запомнившиеся с детства зеркальные пятна спокойной воды, где на поверхности такое пятно, там и шолли.
Вижу! воскликнул вдруг Василий Кирикович и приподнялся на скамеечке.
Герман оглянулся.
Левее смотри, левее! Видишь, вода блестит?
Но Герман ничего не увидел. Ему казалось, что вода везде блестит одинаково.
Ладно, ты греби, я подскажу!.. Неплохое должно быть место. И от берега далековато. Правым поднажми. Еще! Вот так. Теперь прямо...
Ладно, ты греби, я подскажу!.. Неплохое должно быть место. И от берега далековато. Правым поднажми. Еще! Вот так. Теперь прямо...
Ему вспомнилось, как он подростком таскал на удочку окуней и плотиц где-то здесь, в больших и густых травах, и почему-то подумалось, что впереди именно те травы. Его охватило волнение.
Потише. Не булькай. Подплывем аккуратно, чтобы не спугнуть рыбу, шепотом предупредил он сына. Еще гребок!.. Так, так... Довольно!
Герман осторожно убрал весла, а лодка еще продолжала медленно двигаться вперед. В воде показались длинные плети травы с продолговатыми желто-коричневыми листьями.
Очень хорошие травы! удовлетворенно прошептал Василий Кирикович и сделал порывистое движение, будто хотел что-то взять со дна лодки. Постой, а чем причаливать? он растерянно посмотрел на сына.
Что? не понял Герман.
Я говорю, как причаливать? Шеста-то нет!
А-а!.. Герман сообразил, в чем дело.
Плыть за шестом на берег ему совсем не хотелось неумелая гребля силой одних лишь рук быстро утомила его, и он предложил причалить удилищем.
Ты будешь удить, а я загорать и осваивать твой опыт. Идет?
Ладно, согласился отец, в самом деле, не плыть же на берег. А ловить будем по очереди.
Пока Герман чалился, Василий Кирикович выбрал из банки червя покрупнее, старательно насадил его на крючок и сделал первый заброс. Едва насадка затонула, поплавок вздрогнул и часто-часто закивал. Подсечка. Пусто.
Это плотичка, шепотом сказал Василий Кирикович и поднял указательный палец. Ее выловить не так-то просто.
Подсечки следовали одна за другой, но вытащить рыбу не удавалось. Василий Кирикович начал нервничать.
Мелочь! А червь крупный, вот и не могут взять, объяснял он свою неудачу, отыскивая в банке насадку помельче.
А по-моему, ты рано дергаешь, предположил Герман.
Ну да! Наоборот, запаздываю. Надо сразу, вот так! он подсек, едва поплавок кивнул первый раз, и опять пусто. Ну что ты скажешь! Обманывают...
Герман, поначалу с интересом следивший за уженьем, снял рубашку и растянулся на скамеечке.
Когда вытащишь разбуди, сказал он.
Ыгы, ыгы!.. послышалось в ответ странное мычание.
Герман привстал, повернул голову и увидел, что отец кого-то тащит. В следующее мгновение в лодке трепетала, сверкая на солнце, большая плотица.
Вот видишь, взяла покрупней сразу и вытащил! торжествовал Василий Кирикович. Он зажал рыбу меж коленей, высвободил крючок и бережно положил плотицу в корзинку. А когда насаживал свежего червя, Герман заметил, что руки отца дрожат, как дрожали у него самого, когда утром вытащил на дорожку первую щуку. Я еще поужу, ладно? А потом ты.
Лови, лови, великодушно согласился Герман и снова улегся на скамейке.
А Василий Кирикович входил в азарт. То ли он приноровился к осторожным поклевкам, то ли к зарослям рдеста в самом деле подошел на кормежку косяк крупной плотвы, но пустые подсечки случались все реже. Даже длинное гибкое удилище будто стало легче и послушней в руках.
Ыгы... Есть!.. Вот так! короткими восклицаниями вполголоса сопровождал Василий Кирикович удачную подсечку. Или, если рыба сходила с крючка: Ыгы... Ой!.. Ах ты, черт возьми!..
Он, как в детстве, радовался каждой пойманной рыбе, сопел от усердия, торопливо наживляя крючок, и очень огорчался, что сын ничего не видит и не разделяет эту его рыбацкую радость.
Герман же, накрыв лицо майкой, недвижимо лежал на скамеечке. В это утро он поднялся очень рано, и приятная дрема овладела им. Он слышал короткие возгласы отца, слышал шлепок бьющейся в корзинке рыбы, но эти звуки проходили мимо его сознания. То ли во сне, то ли в воображении мерещился ему манящий образ смуглой длиннокосой девушки в ослепительно белом, как крыло чайки, платье. Он пытался приблизиться к ней, страстно желая увидеть ее лицо, но девушка неуловимо отдалялась, вернее, не то чтобы отдалялась просто расстояние до нее оставалось неизменным, хотя он шел и шел к ней.
Ыгы... Ыгы!.. О-оп!
Это были уже новые звуки. Видение мгновенно исчезло. Герман встрепенулся, скинул с лица майку. Он увидел красное от напряжения лицо отца, удочку, согнувшуюся в дугу, и порывисто сел.